Идрис желал что-то сказать, но не находил слов. Хотя иногда слова не бывают нужны. Аллах вечен и непостижим, но такова и способность любить, которой он наделил людей. Если что-то дается, бери, ибо ты также мал, как песчинка перед бурей, столь же беспомощен и слаб. Однако иногда и тебе дарована воля вершить свою судьбу.
Все было таким же внезапным, нереальным, немыслимым, как эта гроза. Она укрыла их за своим сверкающим молнией и дождем, будто вышитым серебром и золотом покрывалом.
Они никого не боялись. Обитатели оазиса, спрятавшиеся в своих жилищах, ничего не увидят, а служанки не посмеют сплетничать.
Оставшись одни, они нетерпеливыми рывками стянули мокрую одежду. Но потом не спешили. Идрис взял в ладони лицо Жаклин, поцеловал ее веки, лоб и виски и только потом — губы. Закрыв глаза, девушка осторожно провела руками по мокрой и гладкой спине юноши, и тут же почувствовала, как по его телу пробежала дрожь.
Все, что происходило между ними, казалось таким естественным, каким оно, наверное, и было со дня сотворения мира. И вместе с тем — чем-то очень хрупким, что так легко и просто сломать. И все потому, что их любовь зародилась вопреки обычаям, правилам, принципам, самой судьбе.
Они начали осторожно, но не потому, что оба не имели опыта, а оттого, что набирались мужества, изучали один другого, в последний раз проверяли взаимное доверие и чувства перед решительным шагом.
Возможно, кто-то назвал бы этот миг непоправимым, но Жаклин воспринимала его иначе. Они погружались друг в друга, отметая все, что не имело отношения к тому, что творилось здесь и сейчас. Им ничего не оставалось, как отдаться на волю самого неудержимого на свете огня — огня любви.
Жаклин задыхалась, ибо внутри полыхал пожар, а Идрис не мог понять, где начинается ее тело и заканчивается его, потому что они составляли единое целое. Еще никогда и ни от чего он не испытывал подобного наслаждения. «Неземное блаженство» — теперь молодой человек знал, что это значит.
Он бы хотел, чтоб так было всегда, потому, когда что-то внутри их соединенного существа наконец замерло, перестало трепетать, прошептал:
— Я никогда не отпущу тебя и никому не отдам. Завтра начнем подготовку к свадьбе! Не пройдет и недели, как ты навсегда станешь моей!
Мягко освободившись, Жаклин легла на спину, и Идрис тут же ощутил странную пустоту в душе и теле. И у юноши, и у девушки родилось чувство того, что каждая ласка, поцелуй, даже жест таили в себе частичку неистребимой горечи, потому что они все равно не смогут быть вместе.
— Разве твой народ позволит? Как ты объяснишь им, кто я? Каким образом докажешь, что я не чужая? Я потому и пошла на это, что знала: против нас слишком многое. Буквально все.
— Я думал, ты отдалась мне, потому что любишь меня…
— Конечно, потому что люблю, но…
Не закончив, Жаклин обвила рукой его шею, прильнула к нему всем телом, прижалась губами к его губам.
Всего лишь мгновение Идрис смотрел на нее, как на незнакомку. На разметавшиеся по плечам густые волосы, на тень от черных ресниц на щеках, на изгибы плеч и нежно колыхавшуюся грудь. В тот миг он осознал, что девушки его племени были совсем не такими, что Жаклин — другая, что на нее наложили отпечаток и воспитание в иной среде и культуре, и влияние ее приемной матери. Она была целомудренной, но вместе с тем — решительной, берущей от жизни все, что та была способна ей дать.
Но разве не такой была ее сестра Анджум, отправившаяся в неизвестный путь непонятно зачем?
В середине ночи Идрис вернулся к себе, но к рассвету вновь был в ее шатре. Они с Жаклин взяли коней и поехали в пустыню.
Мокрый песок был полон следов, говоривших о том, сколь на самом деле многообразна жизнь прокаленной солнцем пустыни. А под тонким влажным слоем, как и до дождя, сохранились сухие песчинки.
Идрис вспомнил, как впервые повез Анджум на своей верблюдице, чтобы показать заросли альфы. Сейчас он удалялся прочь от оазиса, чтобы заняться любовью с ее сестрой.
Спешившись, Идрис подошел к кустикам верблюжьей колючки. Яркая зелень мелких листочков, нежность розовых цветков и маленькие стручки, а в них — мелкие белые крупинки, янтарный сахар, одно из лакомств для бедняков, продающееся на восточных базарах.
Идрис и Жаклин кормили друг друга этим «сахаром», а после упали меж чахлых побегов, и между ними вспыхнул огонь, какой не возгорится даже из тех пустынных растений, что насквозь пропитаны эфирными маслами.
Девушка удивлялась тому, что ничто не вызывало в ней внутреннего сопротивления, не казалось неприличным, хотя она была воспитана в определенных рамках. Она просто отдалась на волю того бурлящего потока, который именуется жизнью.
Свобода от прежней одежды, от скованного правилами поведения: в этом заключалось все. Казалось, они с Идрисом не были властны даже над биеньем своих сердец. Любовь среди зарослей альфы, любовь — истина, любовь — вопреки. Они ощущали себя единым целым и с пустыней, и с небесами, и друг с другом.
— Наши боги видят это? — прошептала Жаклин.
— Твой — далеко, а мой — видит.
— Он не осуждает нас?