— Как он может осуждать? — с искренним изумлением промолвил Идрис. — Ведь именно он подарил нам все это!
— А разлука?
Молодой человек помрачнел.
— Если так суждено, то Он даст нам и ее.
— Все предопределено?
— Да.
— Значит, не стоит бороться?
Идрис сжал челюсти.
— Стоит. Все стоит того, чтобы заслужить свое счастье.
Анджум стояла в маленьком дворике дома Гузун и смотрела в небо, на коем Аллах вычертил огненными точками звезд карту вселенной и человеческих судеб. Где-то там, наверху, сияли знаки ее доли и судьбы Байсан, как оказалось, не переплетенные, а разъединенные.
В мутной предвечерней мгле едва различались контуры соседних хижин с глиняными стенами и соломенными крышами. Откуда-то доносились странные, напоминавшие музыку звуки. Словно кто-то неведомый усиленно пытался втолковать Анджум нечто важное на чужом, непонятном ей языке.
Симон Корто оказался очень прилежным учеником, а Наби — весьма талантливым учителем. К тому же, несмотря на всю свою сложность, арабский язык был невероятно, просто завораживающе красив. Француз старался как одержимый, пока, наконец, не смог поговорить с бедуинкой так, как желал: наедине. И о чем хотел — о ее сестре.
Анджум сидела, опустив глаза, странно скованная и смущенная, и у Симона мелькнула мысль, что она похожа на девушку, к которой внезапно явились свататься.
— Скажи, — осторожно начал он, — у тебя была сестра?
Анджум вздрогнула и быстро глянула на него. Она не могла так легко ответить на этот, в сущности, очень конкретный вопрос. Все эти годы воспоминания о Байсан принадлежали ей одной, и она оберегала их как свою единственную святыню.
Однако Симон смотрел столь взволнованно и пытливо, что она ответила:
— Да.
И тут же уловила вздох облегчения.
— Вы были одинаковыми? — спросил молодой человек, потому что не знал, как сказать «близнецы».
Анджум не могла утверждать, были ли они одинаковыми. Аллах создал всех людей разными, ибо лик человека отличается от его души. У них с Байсан не было одной души на двоих.
— Не знаю, — нерешительно промолвила она.
— Как ее звали?
— Байсан.
— Ее увезли белые люди?
— Да.
— А тебе известно, где она?
— Нет.
Так и не придумав, как ее подготовить, Симон набрал в грудь побольше воздуха, а затем взволнованно выпалил:
— Зато я знаю, вернее, знал, где находится твоя сестра, я видел ее и разговаривал с нею! — Анджум смотрела на него во все глаза, застыв от изумления и не произнося ни слова, и он продолжил уже спокойнее: — Теперь ее зовут Жаклин. Она и такая, и не такая, как ты. Внешне вы отличаетесь только одним: на ее лице нет этого знака. — Он показал на лоб Анджум. — Однако ее воспитали белые люди, и она говорит только на французском языке и носит европейское платье. И она… ничего о тебе не помнит!
— Почему? — прошептала девушка.
— Этого я пока не могу понять. Я только вижу, что она не притворяется.
— Ты говорил ей обо мне?
— Нет. Ее отец — влиятельный человек, а мать и вовсе опасна.
— Значит, я не смогу ее увидеть?
— Пока нет. И не только из-за этого. Жаклин увезли в пустыню арабы. Наверное, с целью выкупа. Так что сейчас ее здесь нет. Хотя я уверен, что твою сестру скоро освободят.
— Но она сама принадлежит к нашему народу!
— Жаклин этого не знает, — сказал Симон и тут же задумчиво добавил: — Впрочем, возможно, ей уже все известно.
В воздухе повисла пауза. Анджум вспоминала лавину горечи, порождаемой мыслями о Байсан, горечи, от которой перехватывало дыхание, горечи от невозможности увидеть ту, что была ее кровинкой и половинкой, без которой она никогда не ощущала себя цельной. Сестра всегда была с ней, она существовала в самых дальних и в самых близких уголках ее памяти и души.
Симон и Анджум продолжали молчать. Глядя на девушку, молодой человек подумал о том, что в его присутствии она никогда не бывала веселой. Как бы он хотел увидеть ее лукавую, задорную, ослепительную улыбку, но она не улыбалась. Возможно, мусульманские женщины вообще не улыбаются мужчинам или дарят улыбки только своим мужьям?
Тела арабок были спрятаны под многослойными покровами одежд, а взоры устремлены в глубины собственной души. Смог бы он разгадать их тайны, если бы все-таки принял ислам?
— Скажи, — наконец спросил лейтенант бедуинку, — ведь ты не сможешь вернуться обратно в свой оазис?
Анджум медленно и печально покачала головой.
Симон задумался. Он поклялся заботиться о ней и не упускать из виду. Но его судьба, судьба военного человека, была слишком неверной.
Лейтенант вспомнил, как Гийом Доне с усмешкой просил:
— Как там твоя арабка? Горячая девчонка? Тебе хотя бы удалось ее отмыть? Только смотри, будь осторожен: арабки — они плодовиты! Как бы она не нарожала тебе кучу черных ребятишек!
— Я не сплю с ней, — заметил он.
— Да ну?! — сержант расхохотался. — Тогда какого дьявола ты содержишь ее и платишь Гузун за комнату, не пользуясь тем, что тебе доступно!
Такие французы, как сержант Доне, считали, что у арабок не ни ума, ни души, а только тело и неуемная животная страсть.
Симон ничего не ответил, и тогда Гийом сказал: