Все свершалось слишком быстро, лейтенант Корто не успевал толком осмыслить, что происходит, и действовал скорее интуитивно. Иногда события и дни, говорил он себе, похожи на цепь, которую невозможно разомкнуть. Придет время, и все встанет на свои места.
Утро, когда жизни Симона было суждено навсегда измениться (хотя на самом деле она изменилась намного раньше) выдалось нереально прекрасным. Красивыми выглядели даже обветшалые домики, а вздымавшиеся ввысь деревья и скользящие по небу облака казались нарисованными божественной рукой. Солнце на горизонте напоминало лепесток розы, а над морем простерся легкий эфирный туман.
Накануне лейтенант зашел в мэрию и смиренно попросил разморенного жарой чиновника в виду «особых обстоятельств» сочетать его браком не в этом помещении, а «дома», хотя никакого дома, разумеется, не было и в помине. Чиновник не желал соглашаться, однако вложенные в документы купюры почти сразу решили дело.
Симон попросился в увольнение до следующего утра. Он не стал надевать мундир, а облачился в некое подобие арабского наряда. Он никогда и ни за что не сумел бы выдать себя за местного жителя, потому шел по улицам как можно быстрее и смотрел себе под ноги. Наби нашел полуслепого глуховатого муллу, в силу возраста равнодушного ко многим мирским чудесам.
Анджум ждала в озаренной солнцем комнате, и когда Симон ее увидел, у него перехватило дыхание, ибо перед ним была не простая бедуинка, а красавица из «Тысячи и одной ночи», спустившаяся на землю гурия.
Ее роскошные волосы были заплетены в десятки длинных, тонких, украшенных монетками косичек. Монеты располагались так плотно друг к другу, что издали напоминали золотую чешую. Несколько косичек было перекинуто на грудь, но основная масса струилась по спине, подобно позванивающей при малейшем движении узорчатой накидке.
Подведенные сурьмой глаза Анджум казались огромными на золотисто-смуглом лице. Ее ладони были раскрашены хной, и непонятный сложный орнамент напоминал нерасшифрованные древние письмена. Несмотря на то, что золотые блестки почти полностью покрывали полупрозрачный, колыхавшийся от малейшего движения наряд, было хорошо видно, сколь тонок и гибок ее девичий стан.
Непредсказуемо чувственная и таинственно целомудренная, в эти минуты она выглядела куда более загадочной, чем ее облаченная в европейскую одежду сестра.
С муллой не возникло проблем, а вот французский чиновник при виде невесты вытаращил глаза.
— Но эта женщина — арабка!
— Разве она не гражданка этой страны? — резковато произнес молодой человек. — В любом случае после заключения нашего брака она становится полноправной подданной Франции!
— Но как мне ее записать? У нее есть фамилия?
— Пишите «мадемуазель Анджум Айн ал-Фрас», — немного подумав, ответил лейтенант.
— Сказать, что вы повредились умом — это ничего не сказать, — заметил чиновник и покачал головой, однако сделал соответствующую запись в книге.
Симон плохо запомнил минуты, когда они с Анджум сочетались браком. Иногда самые судьбоносные моменты жизни бывают окружены густым туманом, каким, случается, окутаны горизонты, скрывающие многоцветное будущее.
Потом они ели руками плов и артишоки, вкушали сладости и пили кофе, не глядя друг на друга и словно пребывая в разных мирах.
А после Гузун оставила их одних.
Симон смущался, а Анджум — еще больше. Факт свершился, но ни он, ни она не могли до конца поверить в то, что стали мужем и женой.
— Вот бумага, — сказал молодой человек. — Если со мной что-то случиться, обратись в штаб нашей армии. Тебе должны выдать деньги, и потом ты станешь получать их каждый месяц. Тебе должно хватить на скромную жизнь, и ты не будешь голодать.
— Я не хочу, чтобы ты умирал, — заметила девушка.
— Возможно, потом ты сможешь выйти замуж за человека своего народа, — неловко произнес Симон, и Анджум покачала головой.
— Ни одна из наших женщин не выходит замуж дважды.
В крохотной комнатке было некуда сесть, кроме как на постель. Одновременно посмотрев на нее, оба подумали об одном и том же.
Увлеченная мыслями о сестре, Анджум не думала о том, что, когда она выйдет замуж за Симона, ей придется ему отдаться, и теперь испытывала невольный испуг перед его тайными желаниями и мужской сущностью.
С другой стороны, это должно было произойти когда-то и с кем-то. Она без того припозднилась. В оазисе Айн ал-Фрас все ее ровесницы были замужем, и половина из них уже родила детей. Кульзум оставалась незамужней, но только потому, что Идрис тянул со свадьбой. Впрочем, возможно, они уже поженились. К тому же знатным девушкам позволено многое из того, что не дозволено незнатным.
Ее думы об Идрисе были чисты, в отличие от воспоминаний о приставаниях Кабира, о его навязчивых грубых руках и пошлых словах. Это сковывало Анджум. К тому же она не представляла, каким в этом смысле может быть Симон.
Лейтенант тоже пребывал в двойственном положении. Эта девушка — восточная красавица, воплощенный соблазн — стала его законной женой. А он был молодым мужчиной, и ему не давали покоя мысли о нежных девичьих округлостях и потаенных уголках ее тела.