— Вот это сюрприз, лейтенант! Мы тут годами тоскуем без женского общества, а вы, едва появившись, отыскали себе невесту! Кто она?
— Пока что я не могу сказать.
Гийом расхохотался.
— И правильно. А то еще уведут!
Позднее, улучив момент, Симон сам заговорил с сержантом. Он решил, что тот все равно дознается до правды, и решил попросить сослуживца держать язык за зубами.
— Это та самая арабка.
С минуту ошеломленный Доне молчал, а после, расхохотавшись, хлопнул себя по ляжкам.
— Я знаю, что у многих из нас ум отнюдь не в башке, но не до такой же степени! Она что, беременна?
— Нет, — ответил Симон и тут же с облегчением вздохнул.
Насколько же он был прав, когда сдержался и не стал спать со своей новоиспеченной супругой. Анджум в самом деле могла забеременеть, и тогда, если бы с ним что-то случилось, ей пришлось бы в сто раз тяжелее, чем теперь.
— Ладно, зато ты сможешь взять брачную ссуду, — заметил сержант.
— А если меня убьют, ей придется отдавать эти деньги? — спросил лейтенант.
Доне махнул рукой.
— Не думаю. В этой безумной стране все не так, как везде.
День прошел как в тумане. Возвращаясь домой, Симон больше, чем раньше, обращал внимание на мужчин с бронзовой кожей, в длинных белых одеждах, на закутанных с головы до ног женщин и полуголых детей. Кто-то из этих людей нес кувшины, другие волокли мешки или катили тележки.
Улавливая обрывки знакомых фраз, лейтенант думал о том, что, хотя формально он породнился с этим обществом и этой верой, многого ему никогда не понять, ибо иностранцу и бывшему иноверцу почти невозможно проникнуть в душу этого народа.
Дома Симона ждало блюдо с горой чечевицы, перемешанной с овощами и кусочками курятины и приправленной восхитительными и таинственными восточными специями. Это подняло его настроение, тем более Анджум подала ему воду для умывания и широкое белое полотенце.
Потом они прошли в ту самую комнатку, где провели первую ночь. Симон видел, что Анджум напряжена, что она нервничает. Она отводила глаза, ее взгляд словно был спрятан куда-то внутрь.
Симон снял мундир и рубашку. Его кожа уже не была ослепительно-белой, ее покрывал золотистый загар, а еще на ней виднелись следы жестоких солнечных ожогов.
— Не бойся. Я думаю, пожалуй, нам не стоит заниматься этими глупостями, иначе мы можем зачать ребенка, а это нам сейчас ни к чему, — промолвил лейтенант и немного погодя добавил: — Но я бы хотел, чтобы мы хотя бы полежали рядом.
Кивнув, Анджум покорно опустилась на постель. Как и в первую ночь, она не стала раздеваться. Она не знала, что собирается делать ее муж, и ей по-прежнему было страшно, хотя при этом — чуть-чуть любопытно.
Осторожно прижав девушку к себе, молодой человек принялся гладить ее густые расплетенные волосы, пахнувшие розовой водой. Прикоснулся губами к загадочному синему треугольнику на ее лбу, значение которого она не могла объяснить.
На этот раз бедуинка недолго вспоминала свой печальный опыт: грубые приставания Кабира и невольное предательство Идриса. Нежные поцелуи и осторожные поглаживания были приятны, и постепенно Анджум успокоилась.
А Симон подумал о том, что судьба все же подарила ему счастье, причем такое, какого он никогда не искал. Это счастье принес жаркий ветер пустыни, подарили земли Магриба, страны пламенеющего заката и древних тайн. Почему-то он был уверен в том, что, если только он останется жив, у них с Анджум все сложится хорошо.
Предрассветный сероватый цвет неба сменился нежно-перламутровым, и в пейзаже начали проступать первые яркие краски. Тишину прорезал голос муэдзина. Робкое чириканье птиц постепенно переросло в мощный разноголосый хор. Залаяли собаки, заревели ослы и верблюды, заскрипели черпаки норий. В арабском квартале никто и никогда не поднимался поздно.
Проснувшись на восходе солнца и увидев, что Анджум спит, прислонившись щекой к его плечу, Симон издал глубокий вздох от охвативших его противоречивых чувств.
Похоже, Анджум не понимала того, что понимал он. Он принял ее веру, взял ее в жены, держал ее в своих объятиях, однако назавтра он, возможно, отправится убивать ее соотечественников.
«Мир похож на кожу хамелеона» — так говорят, но только не про пустыню, ибо она никогда ни к кому и ни к чему не приспосабливается, никому не покоряется и ее невозможно изменить.
Могущество пустыни неоспоримо, и она крайне немилосердна к чужакам, против которых, по преданию, восстают даже ее духи.
Фернан Рандель был чужим, но он отправился туда без малейшего страха, отправился, чтобы вызволить свою приемную дочь, хотя на самом деле она родилась именно в песках. И, к сожалению, он не знал иного средства для ее освобождения, кроме жестокого и холодного свинца.
Он воспользовался своим служебным положением и нарушил приказ — поднял полк и пошел войной на арабов, поставив на карту все: и свое положение, и интересы высокой политики. Он сделал это не только ради Жаклин, а еще потому, что какие-то моменты жизни созданы для того, чтобы совершать безумные поступки и круто разворачивать жизнь.