Кульзум открыла глаза. Она продолжала обнимать мужа. Казалось, она опутала его сетями, из которых невозможно освободиться.
— Ты убедился в том, что я непорочна? Ты рад?
Она смотрела и спрашивала горячо и настойчиво, и Наби смущенно пробормотал:
— Да, очень.
Ее лицо сияло. По бедуинским обычаям, кусок белой материи, на котором спят в первую ночь молодые супруги и где остается кровавое пятно, водружается как почетный стяг над брачным шатром и еще несколько дней полощется на ветру. Но Кульзум было довольно того, что о ее невинности знает супруг.
Еще вчера Наби боялся, что эта, ставшая его женой девушка, как бы она ему ни нравилась, способна помешать чему-то важному. Сегодня юноша ощущал себя по-новому. Кульзум умудрилась войти в его жизнь, и он верил, что она научит его воспринимать мир по-иному: с чувственным восторгом. Докажет, что по ночам способны рождаться не только страницы, испещренные письменами, но и скрижали любви.
Молодой человек был готов поверить, что можно жить земной любовью, не теряя связи с чем-то высоким.
Кульзум приготовила ему завтрак и при этом так старалась угодить, что Наби был несказанно тронут. Ему предстояло многое понять. Вероятно, женщина может быть счастлива в пределах одной маленькой комнаты и кухни, если эта комната и кухня принадлежат ей. Он вернул Кульзум честь, создал ей положение, равное тому, какое имеют другие женщины.
Молодой человек не помнил, чтобы кто-то и когда-то так заботился о нем. Разве что мать? Он давно покинул отчий дом, но только сейчас сполна осознал, что в глубине души долгие годы был обездоленным и одиноким, потому что никакие книги не заменят живого человеческого чувства.
Прежде Наби полагал, что любовь к женщине — уголек, брошенный из бездны ада, а сейчас ему казалось — это лепесток, прилетевший из сада Аллаха.
Он не учел одного: с первой же ночи Кульзум поняла, что сможет главенствовать — если не во всем, то во многом. А еще он не знал, что там, где взращивают любовь, чаще всего пожинают ревность. Хотя Кульзум очень гордилась тем, что у нее такой умный муж, она втайне ревновала его к книгам, до которых он был сам не свой. Открывая очередной том, он уносился в такие дали, куда ей не было доступа, и зачастую Кульзум не могла до него достучаться.
Когда Наби возвращался из масхаба, соскучившаяся за день молодая жена принималась щебетать и болтать о чем попало, и, разумеется, он ее слушал. Потом она подавала ему ужин, а затем тянула в постель. Она жаждала засыпать в его объятиях, потому ему удавалось сесть за книги лишь поздним вечером, когда уже слипались глаза.
Однажды Кульзум намекнула, что желает получить в подарок какие-нибудь украшения, потому что хочет выглядеть не хуже других женщин. Не помешает и новое платье. Наби выполнил ее просьбу. В тот месяц он не сумел выслать отцу деньги, зато наконец написал, что женился на девушке из оазиса, бедуинской принцессе, написал, хотя знал, что отец никогда не поймет, почему эта принцесса оказалась бесприданницей.
И все же, если б его спросили, стал ли он счастливее или нет, он бы ответил да, потому что сполна осознал, что нет ничего печальнее сиротства человеческого сердца.
В тот день, когда Кабир собирался отправиться обратно в оазис, Хасиба сообщила ему, что беременна.
— И что ты намерена делать с ребенком? — спросил он, потому что так и не решил, что ему делать с самой Хасибой.
— Рожу! — дерзко сверкая глазами, заявила она. — А потом выброшу на улицу, потому что мне будет нечем его кормить. Или привезу в Айн ал-Фрас и подкину к твоему шатру. Пусть его воспитывает твоя жена!
Тяжело вздохнув, Кабир сделал паузу, а потом коротко произнес:
— Собирайся. Ты едешь со мной.
Пустыня казалась царством смерти и вместе с тем страной вечности. Со всех сторон веяло жгучим, захватывающим дух ветром. От барханов протянулись хотя и густые, но не дающие прохлады тени.
Мир, покой, пустота, где не за что зацепиться взгляду, песок, движенье которого словно отмеряет перетекающее в вечность время. Знойное затишье, в коем хочется раствориться, стать его частью.
Крепко держась за поводья коня, Фернан Рандель задавал себе вопрос, какие мысли внушает людям пустыня, край, где столь легко постигаешь слабость плоти и одиночество души? Что они могут уповать лишь на Всевышнего, ибо рука Аллаха куда могущественнее, чем веленье смертного, или надеяться разве что на себя и своих соплеменников?
Как он уже рассказывал Берте, из Парижа пришел приказ предложить арабам мир. Пусть его условия были далеко не самыми выгодными, но, как полагал полковник, во многом спасительными для жителей бедуинских оазисов. Шейхи отказались. И тогда им навстречу были брошены силы французской армии.
Конечно, Фернан понимал, что этот шаг «разумной и справедливой колониальной политики», предпринятый со стороны французов, продиктован желанием очередного правительства добиться популярности у своего народа, опорочить предыдущий кабинет и повысить свой престиж в Европе. Хотя большинство простых французов не имели понятия, где находится этот далекий знойный край.