Анджум не могла объяснить, почему взяла цветок, принесла в оазис и спрятала в укромном месте! Еще ни один мужчина не вручал ей такого подарка, и девушка уже не верила в то, что когда-либо кто-то из бедуинов племени, в котором она жила, искренне предложит ей свое сердце.
Белые стены и красные крыши домов несказанно оживляли пейзаж, а словно выточенные из слоновой кости и украшенные изящной резьбой минареты и купола мечетей придавали ему вид восточной сказки, чего-то волшебного и удивительно древнего. Вдали виднелись темно-зеленые купы деревьев и источенные ветрами горы цвета песка и ржавчины. Остро пахло морской солью, ветер обжигал лицо и тело. В этом неведомом краю вода была поразительно синей, а солнце — ослепительно ярким.
Берта де Роземильи не находила слов, чтобы описать увиденное. По мере того, как корабль приближался к пристани, взору открывалось все больше чудес.
Наверное, здешние люди были полны кипучей жизненной энергии и отличались бурным темпераментом — не то что она, прибывшая из закованного в серый камень, сумрачного зимнего Парижа.
Смена власти в стране одних приводит к обогащению, а других — к разорению. Семье Берты де Роземильи не повезло: она принадлежала к последним.
Ее отец пустил себе пулю в лоб, а следом сошла в могилу помешавшаяся от горя мать. Какое-то время Берта мыкалась по дальним родственникам, а потом вернулась в опустевший дом. И тут нагрянули кредиторы.
Чтобы рассчитаться с долгами, ей пришлось продать и особняк, и всю обстановку, а потом переехать в район, где жили бедняки. В этой ситуации было только одно преимущество: безвестность. В мире нищеты Берту никто не знал и не замечал, а ей не хотелось сжиматься под сочувствующими или любопытными взглядами знакомых.
Положение могло спасти замужество, но не в ее случае, и дело было не только в отсутствии приданого. Одна нога Берты де Роземильи была от рождения короче другой, и, несмотря на специальный башмак, девушка заметно прихрамывала. В детстве родители окружали ее такой любовью и заботой, что она не придавала значения своему недостатку; разве что не могла бегать, как другие дети.
Только сейчас Берта поняла, насколько ее недуг обременителен и для нее, и для других. Она немного поплакала при мысли о том, что не станет желанной никогда и ни для кого, а после смирилась. Главное было найти способ себя содержать.
Девушка пыталась устроиться на работу, но работы не было. Вернее, на ту, что предлагалась, брали других людей: крепких, здоровых, лучше приспособленных к жизни. В этом грубом мире бывшие аристократки совсем не ценились, а потому вот уже несколько месяцев Берта де Роземильи с нервным трепетом встречала каждое утро и дрожала от страха, не зная, что принесет новый день.
Она обратилась в Благотворительное заведение гувернанток, но и там ей не сумели помочь. Претенденток было слишком много, и никто из богатых людей не желал видеть в своем доме калеку.
Она продала остатки вещей и одежды, сохранив лишь самое необходимое, и старалась растянуть эти жалкие гроши как можно на дольше. Между тем наступила зима с ее отсутствием тепла, света и… надежды. Утро будто слилось с вечером; когда бы Берта ни выглядывала в крохотное окошко своей комнаты, она всегда видела одно и то же: серое, без единого проблеска небо, убогие домишки с дырявыми крышами и лесом кирпичных труб.
А потом пришел день, когда у нее ничего не осталось. Девушка поняла, что придется брать продукты в долг, как это делали многие.
Войдя в лавку, где она всегда покупала еду, Берта застыла в напряженном молчании. Хотя на ее лице, как и на лицах других покупателей, читались безысходность и нужда, она так сильно выделялась среди них своей беспомощностью, слабостью и впечатлительностью, что хозяин обратился в первую очередь к ней:
— Чего вы хотите, мадемуазель Роземильи?
Берта не возражала против такого обращения. В этом квартале приставка «де» казалась неуместной.
— Немного хлеба, пару картофелин и кусочек сала, — пробормотала она, выбрав самую дешевую еду.
Когда хозяин назвал цену, Берта через силу выдавила:
— Сейчас мне нечем заплатить. Можно, я отдам деньги… на следующей неделе?
Лавочник сделал паузу. Он видел ее насквозь. Неприспособленное к жизни существо, по иронии судьбы выброшенное в суровую реальность. Однако она держалась стоически, смотрела терпеливо и кротко, потому он сказал:
— Хорошо.
Выйдя из лавки, Берта повернула за угол и поковыляла по мрачной улице, где запах гари от печных труб смешивался с навозной вонью и запахом нечистот.
Войдя в холодную (топить тоже было нечем) комнату с ободранными стенами и колченогой мебелью, девушка опустилась на стул, не снимая ни накидки, ни шляпы.
Берта сидела, уронив руки на колени, и смотрела в пустоту с какой-то отрешенной задумчивостью, тогда как на груди лежала невыносимая тяжесть. Она понимала, что обречена. Судьба избавила ее от заботы о ком-либо, но о ней тоже было некому позаботиться.