Берта де Роземильи вспомнила, как чуть не зарыдала от страха, когда впервые взяла в руки полный горячих угольев утюг, чтобы самой погладить себе платье. Как лопалась кожа на нежных руках, когда она стирала свое белье.
Берта пыталась представить долгую дорогу обратно и… не могла. Еще сложнее было вообразить себя оставшейся здесь, но без работы, и ковыляющей от порога к порогу в жалкой надежде стать для кого-то полезной. Тем не менее она твердо произнесла:
— Только вы можете решить, необходимы ли вам мои услуги. Мне бы не хотелось быть для кого-то обузой, да еще получать за это жалованье.
Жаклин неловко улыбнулась. По своей натуре она напоминала не мать, а скорее отца.
— Но ведь вы обо всем договорились в переписке с моими родителями?
— Не обо всем. К сожалению, я должна предупредить, что я не могу сопровождать вас на верховых прогулках, — сказала Берта и сделала по комнате несколько шагов. — Это у меня с рождения. Впрочем, пешком я способна преодолевать довольно большие расстояния. Только не быстро.
Жаклин смотрела на нее сочувственно, даже жалостливо. Каждый раз, когда Берта ловила такой взгляд, в ее душу словно забивали невидимый гвоздь, но она научилась справляться с этим.
— И ненужно! Обычно я езжу верхом с мамой. А она скачет так, что за ней невозможно угнаться!
В тоне Жаклин слышалась участие и забота. Она была загадочной, чужой, ни на кого не похожей, но зато человечной.
— А кто выполняет другую работу? Готовит, стирает, моет полы?
— Местные женщины. С белой прислугой тут плохо.
Берта невольно оглянулась, и Жаклин пояснила:
— Мама предупредила их, чтобы они старались не попадаться нам на глаза. Вообще-то я ничего не имею против, но…
Она пожала плечами, и Берта не нашлась, что сказать.
— Так вы останетесь? — спросила Жаклин.
— Вы хотите этого?
Чуть помедлив, девушка промолвила:
— Я не возражаю.
Вскоре прибыл багаж; мадам Рандель и ее дочь занялись покупками, а Берта получила возможность передохнуть и разобрать свои немногочисленные вещи.
Она умылась, переоделась, причесалась и сразу почувствовала себя гораздо лучше. А потом ее пригласили на ужин.
На веранде был накрыт стол, вокруг которого стояли четыре плетеных кресла. Буквально на расстоянии вытянутой руки от перил росло несколько старых деревьев, на узловатых стволах которых обладающий воображением человек нашел бы очертания людей, животных и каких-то фантастических существ. Плотная масса листвы создавала вокруг террасы густую тень.
Полковник принес бутылку вина, а Жаклин — кувшин с фруктовым соком. Берте было неловко оттого, что к ней относятся как к гостье, но, должно быть, то был единственный в своем роде вечер.
Она с удовольствием выпила сока, оказавшегося невероятно вкусным и свежим. В Париже ей не доводилось пробовать ничего подобного. А потом Фернан налил ей вина.
Было подано местное блюдо — густая похлебка из козлятины с луком, чесноком, перцем, кардамоном и кинзой. Фернан продемонстрировал манеры местных жителей, ловко зачерпывая блюдо сложенной совочком лепешкой. Смеющаяся Жаклин не отставала от отца, и Берта находила в ней живую, развитую и остроумную девушку.
Франсуаза ела медленно, изящно пользовалась столовыми приборами и вообще вела себя как светская дама.
Каждый из них исполнял свою роль. Но если Фернан делал это искренне и с чувством, то в душе Франсуазы таилась насмешка. Она снисходительно наблюдала за мужем.
Фернан расспрашивал Берту о жизни в Париже, о тяготах пути. Она отвечала вежливо, но односложно, и когда ужин закончился, испытала явное облегчение.
Все встали и вышли из-за стола. Поняв, что на сегодня ее общение с семейством Ранделей закончено, и поблагодарив их, Берта ушла к себе.
То же самое сделал полковник. Фернан надеялся спокойно почитать или подумать, а после мирно отойти ко сну, но его планы нарушила вошедшая в комнату Франсуаза.
В доме быстро темнело; сумерки окрасили пространство в серые тона и словно размыли контуры мебели и вещей. На этом фоне выражение лица Франсуазы, взгляд ее темных глаз казались по-особому пронзительными и резкими.
Подойдя ближе, она положила руки на грудь мужа. Жар ее рук словно прожигал его кожу сквозь тонкую ткань сорочки.
— Сегодня ты вел себя как мужчина, в поле зрения которого появилась новая женщина, — насмешливо произнесла она.
— Неужели ты думаешь, что я…
— Мог бы увлечься столь жалким существом? — перебила Франсуаза.
Повернувшись, Фернан зажег лампу, и о ее стекло тут же со стуком стали биться мотыльки.
— Не в моих привычках говорить о людях подобным образом, какие бы недостатки они ни имели. Мадемуазель де Роземильи попала в другой мир, ей надо помочь освоиться.
— Это не твоя забота. Ты не должен о ней беспокоиться.
— Я и не беспокоюсь. Единственное, что меня волнует, так это судьба Жаклин.
— Тут не о чем волноваться.
— Она живет не своей жизнью.
Вопреки ожиданиям, Франсуаза согласно кивнула.
— Той, которую мы ей дали.
— Да.
— А этого мало? Ей открыт целый мир! Она может делать все, что захочет!