— Уверяю, мама, я сумею выбрать того, кому буду нужна именно я, а не мое приданое! — со смехом заявила девушка.
Женщина промолчала. В те времена, когда Жаклин находилась в пансионе, она забирала ее по выходным и наслаждалась ею, как игрушкой. Девушку воспитали такой, какой ее хотела видеть Франсуаза, и ей казалось, будто она получила Жаклин в свое полное распоряжение.
Однако теперь в дочери в любой момент могла пробудиться женская сущность, и тогда ее захватят мысли о молодых людях. Возможно, уже захватили.
«Я никому тебя не отдам», — подумала женщина и на мгновение оскалила зубы, словно сторожевой пес, почуявший вора.
Но потом Франсуаза успокоилась. Она была хитрее, умнее, изворотливей всех, кого видела вокруг. Она знала, что никому не удастся ее обскакать.
Кабир стоял на краю оазиса, глядя на алую кромку заходящего солнца, и размышлял о своей судьбе. Если прежде Идрис старался внушить ему, что он плохой среди хороших, то теперь молодой человек явственно ощущал, что он хороший среди плохих.
Вообще-то грабительские походы совершались испокон веку, только раньше в глазах бедуинов это считалось законным и даже почетным делом. Вести борьбу против враждебных племен, похищать их скот с помощью ловкости и хитрости считалось неотъемлемым правом настоящих мужчин.
Однако банда, в которую угодил Кабир, представляла собой скопище всякого сброда, тупых, озлобленных дикарей. Они забыли все заповеди Всевышнего, они были жестоки, они грабили караваны, убивали мирных путников, грызлись между собой, они пили вино и насиловали женщин.
Кабир был племянником, а теперь двоюродным братом шейха. Он не мог растрачивать себя на неправедные, а тем более кровавые дела и губить свою душу.
Юноша очень хотел сбежать от Дауда и его людей, только не знал, как и куда. Он понимал, что ему нечего делать в городе, и вместе с тем, если правда станет известна, его не примут ни в одном из оазисов. Бедуинам свойственна взаимовыручка, стремление оказать помощь другому человеку, отдать последний глоток воды попавшему в беду, но только не в случае нарушения незыблемых вековечных законов и традиций пустынных племен.
Мало-помалу у Кабира стало проклевываться желание вернуться в Айн ал-Фрас, ибо его одолевала тоска по родному оазису, сотканная из множества воспоминаний и впечатлений.
На первый взгляд это казалось немыслимым, но… Молодой человек говорил себе, что надо совершить такой поступок, какой обелил бы его в глазах если не Идриса, то совета племени, вернул бы ему утраченную честь. Например, захватить кого-то из белых и привести в оазис! В этом случае он получил бы шанс вымолить прощение. Но только как это сделать?!
От колодца шла вереница женщин, и среди них Кабир заметил Хасибу. Ветер трепал ее волосы, поблескивающие медью в закатном солнце, и обвивал вокруг ног подол рубашки. На груди позванивало ожерелье из красного сердолика и серебряных бусин. Одной рукой Хасиба придерживала на голове тяжелый кувшин с водой. Она ступала мягко и плавно и казалась Кабиру прекрасной, как пери.
Он подождал, пока она подойдет, и встретился с ней глазами. На лице Хасибы было написано равнодушие. Больше того — она сделала вид, что вообще не узнала Кабира. Однако ему до боли хотелось с ней поговорить, потому он направился следом, а когда женщины стали разбредаться по сторонам, приблизился сзади и произнес:
— Подожди! Мне надо сказать тебе что-то важное.
Хасиба замедлила шаг, а потом обернулась.
— Говори, только скорее.
— Давай вернемся!
— Я не могу задерживаться.
— Это недолго.
Они повернули назад и зашли за бархан. Солнце продолжало садиться. Песчинки кололи лицо, будто золотые иглы. Хасиба опустила кувшин на песок и свела вместе черные брови.
— Что тебе надо?
Кабир ощущал ее натянутость и беспокойство. Он бы сказал, чего хочет, но знал, что это будет слишком грубо и прямо.
— Я не могу забыть тебя.
— И что дальше?
В этот миг Хасиба выглядела человеком, утратившим все, равнодушным и к добру, и ко злу, и к любви, и к ненависти.
Когда Кабир попытался ее обнять, девушка с возмущением вырвалась.
— Оставь меня!
— Я знаю, ты не станешь делать это за так, а у меня нет денег, но я могу предложить кое-что другое.
— И что же?
— Давай убежим! Вместе.
Секунду назад Кабир не собирался произносить ничего подобного. Он сам не знал, что заставило его это сделать: то ли отчаяние, то ли неутоленный юношеский пыл.
— Это невозможно.
— Я придумаю, как. Я не желаю здесь оставаться. А ты?
Девушка тряхнула головой.
— Конечно, нет! Я же тебе говорила.
— Тогда сбежим, как только представится возможность.
Она прищурила темные глаза.
— Ты лжешь!
— Нет. Клянусь Аллахом!
Лицо Хасибы разгладилось. Как любая мусульманка, она считала такую клятву нерушимой. Только безумец или последний отступник станет лгать, прикрываясь именем Всевышнего, ибо все предписано верой, и человек всего лишь раб Аллаха, не могущий совершить без его воли ровным счетом ничего.
— А куда ты хочешь бежать?
Это был тот вопрос, на который Кабиру было сложнее всего ответить.
— Лучше всего было бы вернуться туда, откуда мне пришлось уйти.
— А почему ты ушел?