Девушка дождалась, пока родители заснут. В бурдюках был запас воды. Пошарив в шатре, Анджум нашла нож. Утомленные дневной работой и зноем, Гамаль и Халима не проснулись. Девушка скользнула взглядом по лицам младших братьев. Она возилась с ними, но они никогда не казались ей близкими и родными; наверное, потому что в далеких глубинах ее души и сердца все это время жила тоска по Байсан.
Страх ушел, и мысли казались удивительно четкими. Анджум знала, что возврата назад не будет, но ей хотелось думать только о том, что ее ждет впереди.
Сидя на расшитых подушках, в шатре, стены которого были увешаны коврами и оружием, Идрис одного за другим выслушивал своих приближенных. Иногда они начинали говорить все вместе, но это не раздражало, потому они были на редкость единодушны.
Бедуины восхваляли мудрость Всевышнего, наславшего на европейцев бурю. Строили планы объединения трех и более племен и создания отрядов из числа мужчин, освобожденных от мирного труда. Говорили о том, что надо встречать превратности судьбы терпеливо и стойко и тогда Аллах вознаградит арабов победой.
Потом один из мужчин поинтересовался у шейха, каковы результаты допроса пленного европейца, и Идрис нехотя признался:
— Он отказался говорить.
Члены совета племени переглянулись, и тут же посыпались фразы:
— Надо было жестоко пытать его! Тогда бы он все сказал!
— Устроить ему ад на земле! Не давать воды! Жарить на солнце, а еще лучше — на огне, на вертеле, как барана, только живьем!
Идрис сверкнул глазами.
— Мы не станем уподобляться шакалам и гиенам. Надо помнить о сострадании.
Его слова тут же потонули в выкриках:
— Жестокость к врагам есть проявление милосердия к соплеменникам!
— Вспомните, как французы отрубали пальцы у наших женщин, чтобы без помехи стаскивать кольца, как складывали головы наших мужчин в мешки, чтобы получить награду поштучно!
Отношение к противнику определялось мерой их прегрешений и накопившейся против них злобой. В данном случае и того и другого было предостаточно.
— Я помню, как несколько лет назад в одном из оазисов пойманному белому командиру сначала выкололи глаза, выбили все зубы, потом отрубили руки и ноги, а после водрузили туловище на кол!
— А еще секли пленных французов, пока их кожа не превращалась в кровавые лохмотья.
Идрис поднялся с места.
— Я против! — резко произнес он. — В нашем оазисе женщины и дети. Они не должны видеть ничего подобного!
— Детей надо воспитывать в ненависти к врагам! Только в этом случае европейцы не смогут нас победить!
— Повелитель еще молод, — примирительно произнес один из стариков. — У него мало опыта. Он не испытал того, что пережили мы.
Лицо Идриса пылало, а его голос был по-юношески чист и звонок.
— Мой отец, шейх Сулейман ибн Хусейн аль Салих, погиб от руки французов! Но я не намерен думать только о возмездии! Если мы без конца будем мстить белым, а они — нам…
— Полагаешь, повелитель, мы можем с ними договориться?
Идрис видел, что члены совета племени считают его недостаточно взрослым и мужественным, думают, будто бремя власти слишком тяжело для его юных плеч. Что они намерены научить его править и станут обсуждать его решения между собой.
Он хотел быть одним из них и вместе с тем не хотел. Он чувствовал, как в нем поднимается то, чего они добивались, — злоба. Но только не против врагов.
Усилием воли загнав ее внутрь, Идрис с достоинством произнес:
— Мне так не кажется. Но мое сердце чисто, и вы никогда не увидите меня поступающим несправедливо. Я намерен оставаться самим собой и сохранять человечность даже в условиях, которые заставляют меня быть бесчеловечным.
Идрис поймал взгляд своего дяди, отца Кабира. Наверное, тот вспоминал о том, как молодой шейх поступил с его сыном.
— Еще мы должны решить, как быть с Кабиром. Кто за то, чтобы принять его обратно в племя?
Вверх потянулись руки. Идрис оглядел присутствующих. Единогласно.
— Что ж, тогда — именем Аллаха!
Отец Кабира облегченно перевел дыхание и смиренно произнес:
— Мой сын постарается доказать преданность интересам родного племени и тебе, правитель!
— А что будет с женщиной, которую он привел? Он намерен жениться на ней?
Глаза мужчины забегали.
— Если ты приказываешь…
— В данном случае я не вправе повелевать. Но она должна поселиться в чьем-то шатре.
Отец Кабира кивнул.
— Мы о ней позаботимся.
Когда совет племени завершился, Идрис взял факел и вышел прогуляться. Ему надо было подумать.
Оазис спал. Мирно шелестели деревья, над головой рассыпались мириады звезд, а пустыня притягивала, манила и вместе с тем отталкивала беспредельным мраком.
Дойдя до того места, где был привязан пленник, Идрис остолбенел. Европеец исчез! На земле валялась перерезанная веревка, и виднелись следы верблюжьих копыт. Они уводили в пустыню. Кто-то вывез пленника из оазиса!