Идрис не желал никого видеть. Оседлав Джамила, он направил его в пустыню и скакал под огромным пустым небом, сам не зная куда. Он бы умчался на край света, если б был уверен, что ему удастся убежать от самого себя.
Симон Корто пришел в себя в военном госпитале. Он долго лежал, ожидая, пока смутные очертания окружающих предметов не прояснятся. Его руки и ноги были перевязаны, и он ощущал на лбу прохладу влажной ткани.
Окончательно очнувшись, молодой человек уставился в оконце, где виднелась узкая полоска неба с разбросанными по нему перистыми облаками и ветки раскачиваемых ветром деревьев. В лучах заката все вокруг отливало нежным шафрановым цветом, и лейтенант по-особому ощутил, как хороша жизнь. Ему повезло, он не умер! Осознание этого счастья заглушало даже боль в обожженном солнцем теле.
Внезапно свет загородила чья-то тень.
— Вы пришли в себя, лейтенант? Я очень рад! А то я уже собирался уходить.
Узнав полковника Ранделя, Симон инстинктивно попытался приподняться, но тот заботливо прикоснулся к его плечу.
— Нет-нет! Лежите. И если вам трудно говорить, я зайду позже.
— Я могу, господин полковник, — выдавил Симон, поразившись тому, как тяжело ворочать языком.
— Я задам вам всего несколько вопросов. Кстати, могу вас обрадовать: вы выздоровеете. Ранений нет, вы просто ослабли, ну и вновь стали жертвой палящего солнца. Но это поправимо. Однажды я видел человека, тело которого напоминало кусок кровяной колбасы, но он выжил и через какое-то время выглядел как обычно.
Молодой человек попытался улыбнуться, а полковник Рандель продолжил:
— Насколько мы понимаем, отряд погиб, потому что никто не вернулся. Никто, кроме вас. Что произошло?
— Нас настигла песчаная буря. Это случилось внезапно. Мы потеряли все ориентиры. Каждый спасался сам. Когда я очнулся, вокруг никого не было. Ни людей, ни животных.
— А что случилось дальше?
— Какие-то арабы воспользовались моей беспомощностью и привезли меня в оазис.
— Какой именно?
— Я помню, они говорили: «Айн ал-Фрас».
— Верблюжий источник. Он есть на карте. Но мы никогда до него не добирались. Не так далеко от него находится Эль-Хасси — эти бедуины доставляют нам большие неприятности. Вероятно, племя из Айн ал-Фрас — их союзники. Что они с вами сделали?
— Привязали меня к столбу. Они допрашивали меня — я ничего не сказал.
— Вас не пытали?
— Нет.
— Быть привязанным к столбу на открытом месте, под солнцем пустыни — это уже пытка, — сказал полковник и тут же спросил: — Как же вам удалось убежать?
Хотя стояла жара, тело Симона покрылось холодным потом. Он не успел ничего придумать! Он не мог рассказать про Анджум! И что теперь делать?! Он сознавал, мучительно, до пронзительной боли сознавал, что надо что-то ответить! И, чувствуя, как ныряет в невидимую пропасть, с запинкой произнес:
— Я… я … Господин полковник, я ничего не помню.
Это была жалкая уловка. Симон ожидал, что глаза начальника недоверчиво и презрительно сузятся и он бросит: «Не говорите ерунды, лейтенант!». Но Фернан Рандель задумчиво промолвил:
— Такое случается от больших потрясений. Отдыхайте. Когда к вам вернется память, тогда и расскажете.
— А если… не вернется? — робко проговорил Симон.
Взор полковника потемнел, и он резко произнес:
— Стало быть, такова судьба.
Анджум открыла глаза. Вот уже третье утро она просыпалась в этой комнате, где стены были побелены известью, а окно выходило в маленький дворик. Был слышен далекий лай, словно перекликавшихся между собой собак и нежное воркование голубей.
Призыв муэдзина тоже доносился очень отчетливо, но он не будил Анджум. Старуха Гузун, у которой поселилась девушка, ругала ее за это, и бедуинка пыталась объяснить, что в пустыне у них было крайне много дел, потому они не привыкли молиться по пять раз в день.
Анджум не могла признаться в том, что они вообще не молились. Никогда не посещали мечеть, не постились даже в Рамадан, потому что в тяжелых условиях пустыни это попросту невозможно. Не размышляли о святом, не оставались наедине с Аллахом, дабы поверить ему все свои заботы. Хотя на самом деле Бог всегда находился рядом, ибо нет ничего более близкого к великому и вечному, чем пески.
Прежде Гузун служила у белых; понимала и немного говорила по-французски. Ей хорошо заплатили, потому она не задавала Анджум лишних вопросов. Однако в первый же день, оглядев девушку с головы до ног, старуха сказала:
— Я свожу тебя в баню. После ты почувствуешь себя другим человеком.
Они с Гузун вышли из дома после полуденной молитвы. Озаренный ослепительным солнцем мир казался неподвижным. Город дремал. Лишь кое-где на улицах мелькали белые фигуры.
Баня располагалась в подвальном помещении, куда женщины спустились по крутой каменной лестнице, ступени которой были отполированы ногами многочисленных посетителей. В предбаннике царила приятная прохлада; Гузун показала Анджум каменное корыто, в котором вошедшие обмывали ноги, а потом старуха и девушка прошли к застланным циновками нишам, где можно было оставить одежду.