Когда они добрались до штаба, лейтенант жестами попросил Анджум подождать снаружи, возле стены. Она поняла и кивнула. У нее были огромные черные глаза, в коих затаились отчаяние и тревога, и скорбно сжатые губы. У Симона не осталось сил о чем-либо размышлять, и все-таки на задворках сознания теплилась мысль о том, что бедуинка проявила не ту храбрость, что требуется на поле боя, а нечто куда более непостижимое и великое. Она совершила подвиг — ради него, совсем незнакомого, по сути враждебного, чужого человека.
Он кое-как доковылял до места. У него подгибались ноги, а в голове была какая-то странная пустота.
Симона встретил сержант Гийом Доне. Не так давно его легко ранили, потому он не поехал с отрядом и теперь радовался тому, что остался жив.
— Лейтенант! — в изумлении воскликнул он, глядя на Симона, как на привидение. — Вы?! Мы думали, что все погибли, потому что никто не вернулся.
— Отряд настигла песчаная буря, — с трудом проговорил тот. — Когда я очнулся, кругом никого не было. Наверное, остальные и впрямь мертвы. Потом меня взяли в плен арабы, но я сбежал.
— Как вам удалось?!
Немного поколебавшись, Симон ответил:
— Меня спасла арабская девушка.
Сейчас ему был нужен союзник, неважно кто, ибо выбирать не приходилось. Главное, чтобы Анджум ни в ком случае не попалась на глаза полковнику. Гийом Доне видел девушку, но едва ли ее узнает. Он был из тех, для кого все арабы на одно лицо.
Уголок рта сержанта пополз вверх.
— А вы сердцеед, лейтенант!
— Дело не в этом. Я сам не знаю, почему так получилось. И я… хочу попросить вас об одолжении. Пожалуйста, устройте ее где-нибудь. Я… я вас отблагодарю. Я не хочу, чтобы о ней кто-нибудь знал. Особенно — полковник Рандель. Прошу, не говорите ему правды!
Гийом Доне озадаченно смотрел на Симона, прикидывая, какую выгоду можно извлечь из этой необычной ситуации.
— Насколько я могу судить о полковнике, он не обидит вашу девушку, — наконец произнес он.
— Выполните мою просьбу, — прошептал Симон, чувствуя, что теряет сознание.
— Вам надо в госпиталь, — поспешно произнес сержант.
— Обещайте…
— Хорошо. Где эта арабка?
— Снаружи, за углом. Я велел ей ждать возле стены. Она не понимает по-французски.
— Я постараюсь с ней объясниться, — сказал Гийом и передал Симона на попечение солдат.
Это случилось вовремя, потому что через несколько минут лейтенант лишился чувств.
Выйдя наружу, сержант обогнул стену. Он увидел огромного верблюда со свалявшейся шерстью, мерно жующего жвачку, а рядом с ним — бедуинку в пыльной ветхой рубахе, с массой напоминавших шнурки косичек и с синим треугольником на лбу. Она выглядела прокопченной солнцем и овеянной всеми ветрами на свете.
Подумав о пустыне, Гийом поморщился. Ветер беспрестанно гнал оттуда лавины жаркого воздуха, удушливой пыли, тучи назойливых колючих песчинок, отчего деревья и кустарники становились похожими на скелеты, земля высыхала, на руках и ногах людей трескалась кожа. И как эти бедуины живут в песках?!
Гийом презрительно ухмыльнулся. Неужели кому-то могут нравиться подобные жалкие создания! Разве это не настоящая дикарка без единой мысли в голове! Наверное, лейтенант пообещал ей несколько монет или… неизвестно что. Конечно, бедуинка была рада вырваться из своего оазиса, но едва ли здесь ее ждало что-то хорошее.
Если б кто-то сказал сержанту, что эта арабка как две капли воды похожа на дочь полковника Ранделя (сержант Доне видел ее мельком), он бы от души расхохотался и покрутил пальцем у виска.
Гийом не был уверен в том, сможет ли что-нибудь втолковать бедуинке. Он знал несколько арабских слов, но это были в основном оскорбления и ругательства.
Сержант надеялся, что лейтенант назвал дикарке свое имя, потому прежде всего произнес «Симон» и сразу заметил, как она встрепенулась и в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на надежду.
В это время Идрис стоял возле шатра родителей Анджум, Гамаля и Халимы.
Дул ветер. Он веял всегда, когда обитателей оазиса Айн ал-Фрас еще не было на земле, и продолжит разгуливать на воле, когда их не станет. Однако именно сейчас он казался по-особому назойливым, даже зловещим. Напоминавшим о неумолимости судьбы.
— Где ваша дочь? — спросил шейх своих подданных.
— Мы не знаем, — сдавленно произнесла Халима, а поскольку ее муж молчал, неуверенно добавила: — Мы надеемся, что она вернется. В последние дни она часто убегала в пустыню.
— На сей раз она ушла навсегда, — твердо произнес Идрис. — К сожалению, Анджум нарушила законы племени. Она освободила пленника, иноверца, врага.
— Горе нам, горе! — вскричал Гамаль. — Анджум сошла с ума! И она увела верблюда! Теперь мои дети умрут от голода!
— Вы получите другого верблюда, — резковато произнес молодой шейх. — И я также постараюсь оградить вас от осуждения соплеменников.
Родители Анджум хотели повалиться ему в ноги и целовать руки, но он бросил на них такой взгляд, что они в страхе отступили.