Анджум с ужасом смотрела на то, как из ранки сочится кровь. Без лишних эмоций и слов Гузун принесла чистую тряпку и протянула молодому человеку.
Симон машинально взял ее, а после застыл в смятении. Девушке показалось, что сейчас он уйдет и никогда не вернется.
— Что он сказал?! — быстро произнесла она.
Гузун усмехнулась.
— Он сказал, что ты красивая. А потом извинился за то, что дотронулся до тебя. Пусть это послужит ему уроком: белые не понимают, что нельзя дотрагиваться до мусульманки только потому, что им этого хочется. Сдается, он никогда не слыхал выражения «для мужчины лучше, чтоб ему в голову вонзилась игла, чем он прикоснется к женщине, которая ему не дозволена».
Анджум обдало жаром. Да, он коснулся ее волос, но этот жест не был по-хозяйски грубым или наглым. Скорее задумчиво-нежным, робким и мягким. И таким же был взгляд его до странности светлых голубых глаз. Но старуха права: они не дозволены друг другу, а потому мысли об этом не только запретны, но и преступны.
Она вновь услышала голос Гузун:
— Я принесу кофе.
Старуха вышла, и молодые люди остались одни. Симон молчал. Анджум было стыдно. Теперь он решит, что она настоящая дикарка!
Подумав, она отстегнула ожерелье и протянула ему, хотя знала, что ни один мужчина не оценит такой жест. Девушка предлагает мужчине дешевое украшение! Зачем оно ему?
Симон взял ожерелье и всмотрелся в него. Анджум наблюдала за лейтенантом. Прежде ей чудилось, будто синие камни символизируют море; они служили напоминанием о том дне, когда они с Идрисом были по-особому близки. Но теперь они превратились во что-то застывшее, неживое и мешали ей.
— Красивое… — в замешательстве промолвил Симон.
Он догадывался, что своим подарком бедуинка хотела сказать ему что-то важное, но он не понимал, что именно.
Гузун попыталась прийти на помощь. Она вошла в комнату с медным подносом, на котором стоял кофейник, чашки и были разложены сладости, и произнесла на ломаном французском:
— Это подарок. Сделал мужчина. Отдать тебе — он ей не нужен.
— Я должен что-то дать ей взамен?
На лицо Гузун наползла тень.
— Не вещь. Нечто другое.
— Прошу вас, — с волнением произнес Симон, — скажите, что я сделаю для нее все, что смогу. Что я хочу узнать ее — вашу — веру и Бога. Изучить арабский язык. Находясь в этой стране, я не желаю пользоваться ничем из того, что мне не принадлежит.
— Он тебя не обидит, — перевела Гузун и добавила: — В остальном он сказал ерунду: белым никогда не понять ни нашей души, ни нашего Бога.
Лейтенанту очень хотелось спросить Анджум, не было ли у нее сестры-близнеца, но не мог сделать этого сам, а только через старуху, и потому решил подождать. Надо соблюдать осторожность, потому что за этой загадкой может скрываться все что угодно.
Его огорчило упоминание о некоем мужчине, сделавшем Анджум подарок. Значит, в ее жизни уже была какая-то сердечная привязанность и некие отношения. Но об этом он бы не решился расспрашивать, даже если б знал ее язык.
Выйдя из дома Гузун, Симон углубился в арабский квартал. Бедуинки не закрывали лицо, но здесь женская красота была надежно упрятана под покрывалом. Завидев француза, арабки поспешно переходили на другую сторону улицы. Их браслеты и монетки, привязанные к косам и концам платков, мелодично звенели от быстрой ходьбы.
Симон то и дело ловил подозрительные, неприязненные взгляды мужчин и все-таки шел дальше. Он сам не знал, что ищет в этом квартале. Белые редко заходили сюда без крайней необходимости, так же как местные жители старались не нарушать границ присвоенной европейцами территории.
Здесь все было другим, даже воздух, полный ароматов благовоний и специй. Зачарованный непривычными картинами Симон то и дело замедлял шаг. На пороге одного из домов пожилой мужчина толок в металлической ступе кофейные зерна. И не просто толок, а выстукивал какую-то мелодию.
В соседней лавке были выставлены изумительные по форме и отделке седла для верблюдов и лошадей. Симон видел среди них и крытые алым сафьяном, и расшитые цветными нитями, и отделанные накладным серебром, и оклеенные разноцветными полосками кожи, и окантованные медной жестью, и украшенные полосками железа. Каждый мог выбрать изделие по своему вкусу и по цене.
В седле, как в зеркале, отражалось благосостояние его владельца, знание им обычаев и традиций.
Симон думал о том, что большинство европейцев считает арабов, а тем более бедуинов пустыни дикарями, но на самом деле те умело ориентировались по солнцу и звездам, разбирались в характере песчаных дюн. В их жизни было много загадочного, их религия была полна мистики.
По улице шла толпа ребятишек, сопровождаемых строгим наставником. Что-то заставило Симона пойти следом за ними и привело к высоким стенам, за которыми виднелось украшенное геометрическим орнаментом белое здание в окружении тяжелых и пышных крон финиковых пальм. Это был масхаб — мусульманская школа.
Решение было внезапным, как удар молнии.
— Постойте! — лейтенант окликнул араба, уже взявшегося за железное кольцо ворот, и тот повернулся.