— Надеюсь, ты не боишься жары? — сказала Гузун и тут же сообщила: — Я буду вынуждена заплатить банщицам больше положенного: им придется повозиться с твоими волосами!
Пол и стены банного отделения были выложены желто-серым туфом, а свод покоился на восьми расширявшихся к потолку колоннах. Свет проникал в зарешеченные отверстия в потолке.
В центре располагался круглый бассейн, до краев наполненный теплой водой, а вокруг стояли каменные скамьи.
При виде косичек Анджум банщицы принялись охать и ахать. С величайшим трудом им удалось расплести и распутать волосы бедуинки. Они промывали и полоскали их несколько раз, пока те не начали скрипеть.
Анджум сидела смирно, но в душе несказанно удивлялась подобной расточительности. Мутные ручейки драгоценной воды щекотали затылок, струились по спине, утекали в никуда, считай, пропадали зря!
Банщицы терли распаренное тело девушки грубой шерстяной рукавицей до тех пор, пока вместе с грязью не сошел верхний слой кожи. Удалили лишние волосы и безуспешно пытались размягчить твердые, как рог, ступни ног. В завершение они окатили бедуинку прохладной водой.
Анджум почувствовала во всем теле приятную расслабленность и легкость, ощутила необыкновенную чистоту и шелковистость собственной кожи.
Надев свежую рубашку, она пила ароматный чай в компании Гузун, ела фрукты и сладости. Все это было новым, неведомым в прежней жизни, и все же Анджум не испытывала особой радости.
Заметив ее настроение, старуха сказала:
— Не мое дело вмешиваться, но все же признаюсь: тот белый, что привел тебя ко мне, не внушает доверия.
— Я не с ним, — ответила Анджум.
— А с кем ты?
— Одна.
Гузун покачала головой.
— Если кто-то заботиться о тебе и платит за тебя, стало быть, ты не одна. А почему ты ушла от своих?
Анджум опасалась говорить про Байсан. Такую тайну доверишь не каждому человеку! Потому она ограничилась тем, что сказала:
— Там мне тоже было одиноко.
— Никто не меняет одиночество на одиночество. Тем более вдали от родных мест, потому что это одиночество вдвойне, — заметила Гузун, а поскольку Анджум молчала, добавила: — Когда тот белый привел тебя ко мне, я решила, что ты… — Она запнулась, но тут же продолжила: — Но, понаблюдав за тобой и увидев твое тело, я решила, что, наверное, ошибаюсь. Ты еще не была с мужчиной?
Покраснев и потупившись, девушка быстро мотнула головой.
— Это хорошо. У тебя только и есть, что невинность и красота. Я знаю, что все на свете имеет свою цену, и все же — не продавай их дешево. А лучше вообще не продавай. Тем более — европейцам. Кто-то из них что-то тебе обещал?
— Нет. Никто и ничего.
— Тогда я тебя не понимаю.
Анджум прикусила губу, а потом спросила:
— Есть белые, которым можно верить?
— Конечно. Только их мало. Они не умеют ценить истинные сокровища Аллаха. Думают в основном о земном, о деньгах. Забывают о том, что перед Богом предстает не человек с его богатствами, а лишенная плоти душа.
— Мне не нужно богатство.
— Кто подарил тебе это? — спросила Гузун, показав на ожерелье из стеклянных бусин и ляпис-лазури, некогда купленное Идрисом. Анджум не снимала украшение со дня приезда в город.
— Один человек.
— Это не просто подарок.
— Отныне он ничего для меня не значит, — ответила девушка.
— Этот человек?
— И все, что связано с ним.
Покачав головой, Гузун ответила:
— Воспоминания — наша особая жизнь. Хотя мне понятно, когда люди стремятся что-то забыть, выбросить из души и из сердца. Немногие согласятся вновь переживать выпавшие на их долю тяготы и страдания.
К тому времени, как Гузун и Анджум вернулись домой, волосы девушки высохли, и она смогла их расчесать. Они сделались блестящими и тяжелыми и окутывали ее, словно шелковые одежды. Кожа стала нежной и мягкой, приобрела оттенок шафрана и словно светилась изнутри.
Посмотревшись в зеркало, бедуинка будто впервые увидела себя, и в ее душе, пусть пока еще робко, пробудилось то, что зовется женским тщеславием. Анджум с некоторым испугом осознала, что она хороша собой. Об этом говорил и одобрительный взгляд Гузун. Однако девушка не знала, нужна ли ей красота и что она может дать.
Лейтенант Корто появился через две недели. Он выглядел здоровым, хотя следы от солнечных ожогов на коже еще не прошли. Увидев Анджум, он вздрогнул: от восхищения, а еще от того, что теперь, когда она отчасти утратила облик бедуинки, ее сходство с Жаклин Рандель стало просто невероятным.
В глубине души Симон всегда грезил о женщине, которая взяла бы его в плен не только телесно, но и духовно. Он никогда не думал, что в естественном очаровании арабки, дикарки, ему почудится нечто возвышенное. Быть может, потому, что он видел в одной девушке двух?
Медленно, как во сне, молодой человек протянул руку и коснулся волос бедуинки. Продолжив путь, его ладонь легко скользнула по ее щеке.
— Ты прекрасна!
В тот же миг глаза Анджум расширились от страха, а потом сузились от гнева, и она вцепилась зубами в кисть лейтенанта.
Вскрикнув, он вырвал руку и затряс ею. В его глазах отразились огорчение и растерянность.
— Прости! Я не хотел тебя обидеть.