– Скромность тебе не к лицу. Ты уже стал очень хорошо широко известен в самых узких кругах. Поэтому-то я и хотел посмотреть на столь неумелого, но подающего большие надежды и создающего не меньшие опасения одарённого поближе.
– И? Я весь здесь, – я подул на горячий напиток. Кружка была термостатической с кортозисной изоляцией между слоями и потому холодной на ощупь. Очень красноречивый напиток.
– Как нога? – участливо спросил великий магистр. Я поперхнулся.
– Почти в норме, – ответил, я откашлявшись.
– А ты подавляешь всё вокруг своей Силой. Не замечаешь? – поведал магистр.
Я помотал головой в ответ.
– Вломился в помещение, подгреб под себя всё, что видит, и даже этого не замечает… – укорил меня Боско Ваалери.
– Что-то не так? – постарался я не начать широко улыбаться.
– У нас, джедаев, есть определенный этикет в использовании Силы, особенно в чужом доме, – сказал он мне. – Но тебя, похоже, с ним никто не знакомил, поэтому я буду наблюдать за этим скорее с интересом, чем с осуждением. Вдобавок, подобной дисциплине, в первую очередь разума, учат годами.
– Ничего не понимаю! Что я делаю не так? – спросил я, не уяснив сути.
Магистр молча поднял в воздух столик с сервизом, стоявший прежде перед нами, и я тут же ощутил это. Сейчас он стал чем-то большим, чем столик – теперь предмет был связан с магистром и словно в зеркале, самым краем глаза, в нём можно было рассмотреть его отражение. Затем он поставил его обратно, но ощущение никуда не делось – столик был не просто столиком – молчаливым предметом из моего окружающего мира. Я, ведомый любопытством, заглянул в предмет Силой, стараясь понять, в чём же дело. Нечто выталкивало меня из него как из ванной со ртутью. Не давало включить в строго выстроенную картину мира вокруг меня, в которой мне известны назначение, прошлое и даже ближайшая судьба всех предметов. Но я ни на секунду не сдавался. И продолжал всматриваться в поисках его гештальта.
Неожиданно по столику пробежала трещина – и он с настоящим деревянным, а не пластиковым хрустом развалился надвое, словно прогнившая доска под нестерпимой нагрузкой. Полетели щепки. Посуда же, подхваченная магистром, так и осталась неподвижной, зависнув в воздухе.
– Осматривая это помещение Силой, ты похож на того, кто зубами разорвал упаковку с пищей и ест её голыми руками… Причем это не та еда, которую нужно есть руками, – даже не сморгнул великий магистр, словно никак не отреагировав на произошедшее. – Тебе, может, удобно и совсем не понятно, в чём проблема, но окружающим от этого не легче.
Затем он телекинезом собрал обломки столика, всё еще хранившие в себе наши противоречия, все мелкие щепки и отодвинул их в сторону. Его, кажется, не расстроила порча такой ценной и симпатичной вещи.
– Этот предмет долго не мог стать не моим и не твоим – результат ты видел, – произнес он. – Поэтому мы и не заявляем своих прав на окружающее. Это как минимум невежливо. И уж тем более не связываем себя Силой с многочисленными предметами. Это отвлекает, рассеивает внимание.
– А всем рассказываете, что стараетесь преодолеть вещизм и не создаете ненужных привязанностей, – со смешком сказал я.
– И это не лишено смысла. Но как объяснить слепому, какого цвета то дерево? Глухому от рождения, что такое звук? Вот мы и не пытаемся преподнести все наши правила посторонним так, словно бы они ощущают мир через Силу так же, как и мы. Всё равно не поймут. Надо подбирать аналогии, такие, которые будут понятны девяноста пяти процентам населения Галактики. Иначе в их глазах мы будем таинственными мистиками или, что хуже – заработаем репутацию эзотерического ордена, а то и каких-нибудь дремучих колдунов. Кстати, много ли тех предметов, которые ты хорошо и регулярно ощущаешь в Силе? – спросил он меня.
Я закрыл глаза, вызвав образы дорогих для меня вещей. Деньги, карты, мелкие безделушки… всё это полезно, но не делает меня мною. Корабль, пусть и Травера, вот он был для меня чем-то дорог. Через него я почувствовал отзвук бьющихся сердец экипажа. Невероятно тихий. Но ощутимый. Мой меч на стойке в нескольких шагах от меня – его я бы нашел вслепую в любом, самом критическом состоянии. Тот камень с Апатроса – я сбил с него струпья кортозисной породы, обнажив тусклый, агатово-чёрный кристалл. Вечерами, когда голова уставала от чрезмерной нагрузки, я любил всматриваться в сокрытые в самой его тёмной глубине всполохи пламени. Эта космическая темнота успокаивала, расслабляла своей внутренней пустотностью и скрытой от чужих глаз силой. Нечто чуть большее, чем трофей или напоминание.
Многие вещи были связаны со мной, но и я с ними в ответ. О чём я никогда раньше и не задумывался. Учитывала ли Сила эту связь?
– Достаточно, – ответил я.
– Это тяготит тебя, они привязывают к себе, если ты, разумеется, не установил эти вещи важной частью своей жизни.
– Но нет ничего дурного в любви к прекрасному, – возразил я. – Тем более, что это единственное стоящее себя чувство в масштабах вечности. Нет ничего эстетически дурного и в переразвитом любопытстве, – оправдался я.
