Мы устроились вокруг тлеющего костра во дворе, дед выделил каждому по огромной тарелке с картошкой и грибами, и говорил, говорил – без остановки. Слушая этот бесконечный поток фраз, я изредка бросал вопрошающие взгляды на отца. Почему он решил, что мы приедем? Откуда знает про наш магнитофон? Может, пока мы сидели на берегу, он рылся в наших вещах? Вроде непохоже, всё стояло так, как оставили. И что за дождь такой особенный? Но отец внимал всему с непроницаемым лицом, и понять, как он к этому относится, было невозможно.
Между тем дед продолжал:
– Тебя, Серёжа, я ждал особенно. Дело даже не в твоих способностях, дело в тех, кто решил изменить твою природу… Ну, да об этом потом. Кстати, твой папа не даст солгать, ещё за месяц до начала твоих приключений, я отослал ему открытку с адресом. Конечно, Витя, я не ждал, что ты сразу кинешься на поиски, но мне казалось, что ты проницателен и увяжешь факты чуть быстрее. Это не укор. Только согласись, одно дело, когда я звал тебя на встречу во времена студенчества, и совсем другое – здоровье и жизнь твоего ребёнка.
– Сложно догадаться, когда на открытке кроме адреса и подписи ничего нет, – ответил отец.
– Согласен. Перестраховался я. Но ситуация такова, что о моём месте нахождения лучше знать только вам. Я и на остров перебрался, чтобы, так сказать, пропасть из виду. А до этого лет десять в лесничестве проработал – в соседнем районе, тоже глухомань… Он пустился в рассказ о последнем месте работы, с гордостью сообщил о сорокалетнем трудовом стаже, а я, разглядывая его, никак не мог соотнести внешность этого человека с его возрастом. Конечно, были и морщины, и седина, однако блеск глаз и живость поведения словно отменяли их, придавая ему моложавость и обаяние.
– Сейчас я пенсионер, участник войны, жить можно… Единственное неудобство, за пенсией приходится в село ездить, – заключил дед.
– Ты воевал? – удивился я.
– Было такое. Уж и не знаю, со мной ли всё это происходило, – грустно улыбнулся дед. – Простите, что заболтал вас. Видит Бог, столько хочется рассказать… Кстати, вы заметили, на моём острове нет комаров! – воскликнул он. – Залетит изредка какой-то приблудный, так это просто событие. Я его даже не трогаю.
Постепенно стемнело. Деревья, потеряв цвет и очертания, тёмной бесформенной массой зависли над частоколом и домом, издавая едва уловимый шелест.
– А ведь мальчонке пора спать, – сказал дед, и тут я понял, что смертельно устал. – Серёжа, сейчас я тебе чай дам. Я его специально для тебя заварил. Чуть горьковатый, но хороший сон гарантирован. А главное, никаких картинок не будет.
Он провёл меня в дом, зажёг две огромные свечи. Одну на столе, другую – рядом с моей кроватью. Обстановка была спартанская: печь, три лежака, три табуретки, стол, шкафчик с посудой, и книжная полка.
– Электричества у меня, извиняйте, нет, но зато свечи тушить не буду. Знаешь, как здорово смотреть на живой огонёк. Просто лежи и смотри, да нашу болтовню слушай. Я специально дверь открытой оставлю. А наскучит, глаза закрой и спи. Завтра и с тобой наговоримся. А вот это надо выпить.
Он вложил в мои ладони большую глиняную кружку. Напиток, действительно, оказался несколько горьковатым, но не противнее багульника, которым меня пичкали во время простуд.
– Вот молодец, – похвалил меня дед, забирая пустую посудину. – А теперь падай на подушку. Она из чистого пуха. На ней только сладкие сны снятся.
Я упал и словно прирос к мягкой подушке и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, хотя сон ещё долго не приходил ко мне. Во дворе, тем временем, завязался весьма интересный разговор.
– Сначала, Виктор, я бы хотел расставить всё по своим местам. Вы столкнулись с мощной системой. И теперь, думаю, ты понимаешь, почему мне однажды пришлось исчезнуть, – говорил дед каким-то совсем другим, не терпящим возражения, голосом.
– Расскажи, – попросил отец.
– История долгая. Началась она во время войны и продолжается по сей день, – дед откашлялся, я услышал, как звякнули кружки, забулькала какая-то жидкость. – Это травы, настоянные на меду, – пояснил дед. – Так вот. В самом конце войны мы попали в передрягу. Берлин уже взяли. Я и ещё несколько человек из нашего взвода осматривали руины. Мало ли кто там мог прятаться. И вот в одном из полуразрушенных домов взорвалась мина. Я потерял сознание. Знаешь, мне до того дня фатально везло. Столько провоевать без единого ранения редко кому удавалось. А тут рвануло так, что даже подумать ничего не успел. Пришёл в себя, голова гудит, непонятно цел или нет, глаза страшно открыть. Вдруг слышу, кто-то надо мной шепчет. Открываю глаза – китаец. Настоящий китаец, как сейчас понимаю, – тибетский. Положил мне ладонь на лоб и что-то по-своему бормочет. Рука у него горяченная как огонь. И с этим теплом ко мне возвращаются и звуки, и мысли. Только речь всё ещё непослушная. Хочу спросить, а язык во рту не шевелится. И тут слышу его голос:
«Тебя ждёт большое будущее. Учитель у тебя будет особенный. Поэтому ты должен жить». При этом голос звучал как бы в моей голове.