Приручи ветер полностью

Раздался выстрел. Виктор вжался в землю, словно это в него пальнули, и представил, как ни в чём не повинный старик, катается по земле, корчась от боли. Но ни стонов, ни причитаний не последовало.

– Никак промахнулись, товарищ взводный, – посочувствовал кто-то.

– Я редко промахиваюсь. Сам посмотри.

– Так он что, боли не чувствует? – воскликнул кто-то, совсем рядом с землянкой.

– Сейчас проверим, – ответил взводный и снова грянул выстрел.

Виктору уже после первого залпа стало ясно, не сможет он сидеть здесь и спокойно слушать, как мучительно лишают жизни старика. Он сжался пружиной и выскочив из укрытия, с криком:

– Здесь я! – и кинулся к берегу.

Пуля настигла его у кромки воды. Безжизненное тело упало в воду и медленно поплыло по течению великой реки.

— Товарищ взводный, а с шаманом как?

– А вот так, – сказал взводный и выстрелил старику в голову…

Рассказ оборвался, исчезла путеводная ниточка. Я замолчал. И в тишине услышал, как отец выключил переносной магнитофон.

– Видишь, теперь никаких образов – только слова, – грустно произнёс дед.

– Виктор был твоим отцом? – спросил я.

– Да. Но я никогда не знал деталей его гибели, – ответил дед.

Не выпуская мою голову из тисков своих больших ладоней, он произнёс:

– Осталась одна не очень приятная процедура, но ты же у нас мужчина, потомок древнего воинского рода…

Его правая рука покинула мой лоб и, нырнув в котомку, извлекла оттуда сухой пушистый камыш, который он поднёс к свече. Камышовая палочка начала тлеть, раскидывая окрест себя мелкие искры. Когда её верхушка превратилась в тлеющий уголёк, дед поднёс её к моему предплечью. Я зажмурился, ощутив, как жар наполняет мою правую руку.

– Ты молодец, Серёжа. Теперь ты хозяин своего дома. Волен принимать образы или отправлять их блуждать по бескрайнему миру, – сказал дед, перевязывая обожжённую руку.

К берегу шли молча. Молча сели в лодку. Дед завёл мотор, и лодка понесла нас к острову. Глядя на покрытые зеленью берега, на скалистые утёсы, я думал, сколько боли хранит земля, сколько тайн сокрыто в ней. И как это всё не похоже на то, чему нас учили в школе, В учебниках было все ясно и просто, добро побеждало зло, а мы всегда оставались на светлой сторон.

Получается| что каждая эпоха создаёт свою версию истории, и в жертву ей бросают тысячи, а порой миллионы жизней. Дед, видно уловив ход моих мыслей, повернулся ко мне и сказал:

– Поэтому одни факты вымарываются, ретушируются или искажаются до неузнаваемости, а другие, порой второстепенные, возводятся в абсолют…

– Это спорно, – возразил отец. – Фальсификаторы существовали во все времена, но факты – нерушимый материал…

– Согласен. Только этот материал иногда прячут в сейфы, до лучших времён. Как говорится, чтобы люди спали спокойно. И вот итог: вожди – безгрешны, неподсудны и правы во всём. Потом, по прошествии лет, перебродившие факты вырываются наружу, и представления о прошлом совершают кувырок через голову. История любит победителей, – вещал дед, перекрывая рёв лодочного мотора. – В этом случае она неразборчива.

– Но есть такая аксиома: знание принципа может освободить от знания некоторых фактов, – спорил отец.

– Только некоторых! Представь себе, я возьму картину Джоконда и вырежу из неё всё, что может напоминать женщину. Останется пейзаж за её спиной, изящный фон, а вместо Моны Лизы – дырка, напоминающая силуэт. Скажи, сколько предположений выдвинут искусствоведы? А теперь представь, вдруг появляется маститый толкователь, который точно знает, на сто процентов уверен, что там изображён некий вождь и учитель народов… И главное, возражать ему боятся.

– Что ты подразумеваешь под Джокондой? – сквозь рёв мотора прокричал отец.

– Да хоть что! К примеру, идею Бога, вырванную из контекста культуры. Или идею человеколюбия, истреблённую во многих религиях, ну скажем, во времена крестовых походов, – пояснил дед.

– Это уже не история. Это манипуляция, – возразил папа.

– Да, она самая. Но именно с её помощью происходили самые крутые виражи в истории…