Край горизонта на востоке почернел, закрыв солнечный свет, подул порывистый влажный ветер.
– Как же это ты, дедушка, в лес собрался, а про дождь не угадал? – съязвил я.
– Этот дождь угадать невозможно, – серьёзно сказал он. – Он особенный.
– Чем же он такой особенный?
– Мой дождь. Их всего-то бывает один-два раза за всю жизнь. А ко мне, видишь, уже третий идёт. У каждого шамана бывает его дождь.
– Ты же не шаман. Ты исследователь.
– Начнём с того, что свой дождь есть у каждого человека. К примеру, он был у вас, когда самолёт совершил вынужденную посадку. Или представь, человек идёт на важную встречу и попадает под проливной дождь, затем, возвращается домой, чтобы переодеться, а по пути ему встречается некто, изменяющий его будущее. Возможно, это женщина, в которую он влюбляется, или старый друг, или случайный знакомый.
– Такая ситуация может и от снегопада возникнуть и от других вещей, – усмехнулся я.
– Может так, но я сейчас говорю о дожде, – серьёзно сказал дед, вглядываясь в небо. – И не забывай, Серёжа, главным моим советник был шаман. А он не считает, что я всего лишь исследователь.
– Расскажи… О дожде?
– Это черта между тем, что было и что будет. Такой дождь как резкий поворот на шоссе. Представь, едешь на машине и пейзаж впереди ясен и понятен, но вот внезапно делаешь поворот, и пейзаж кардинально меняется. Вот так после дождя меняется будущее.
– А как узнать, это просто дождь или особенный, то есть твой?
– Сначала шаманы приручают ветер, и однажды он собирает дождь.
Что это значит: приручить ветер?
– Ветер приручают так же, как дикого зверя – любовью и терпением. В уединённом месте, где-нибудь на берегу водоёма или на вершине холма молодой шаман ловит потоки воздуха, вдыхая и выдыхая их. Ветер тоже должен быть юным, под стать шаману. Нельзя приручить бурю, смерч или суховей. Ветер растёт вместе с человеком, а когда тот покидает землю, то есть, умирает, ветер отправляется скитаться по свету, взрослеет, набирается сил и однажды, выбирает, кого из людей ему приручить…
– Похоже на сказку, – сказал я.
– Мне тоже так казалось… Ведь во всех учебниках написано, что воздушные потоки появляются от перепада температур. Правда? – дед замолчал и, вытянув перед собой руку с перевёрнутой кверху ладонью, продолжил, – Но я его приручил… Мы вместе рассекали пополам облака и тучи, пригоняли и отгоняли дожди… Учились смотреть на мир глазами друг друга…
– А этот дождь можно остановить?
– Нельзя отказываться от подарков. А это подарок.
Ветер погнал по воде крупную рябь, взмыв вверх, пригнул верхушки деревьев, обдав нас холодом.
– Пора в дом, – сказал дед. – Скоро начнётся.
Мне показалось, он нервничает, хотя и не хочет этого показывать. Мы вернулись во двор, отец встретил нас словами:
– Вот вам и грибы, и ягоды.
– Видишь, Виктор, не желают нас отсюда выпускать! – воскликнул дед и, рассмеявшись, воздел руки к небу. – Хотят усадить нас в тесной комнатушке. Видно не всё мы сказали друг другу.
Первые крупные капли заплясали по листве, деревянному навесу, и крыше.
– А ну-ка быстро в дом. Виктор, растопи печь и свечи зажги. Серёжа, там на полке приёмник, если хочешь – включи, – командовал он и, видя, что мы не торопимся, прикрикнул, – Ну резвее, что вы как мухи сонные? В дом, детишки! И, чур, не подглядывать.
Последнюю фразу он сказал зря. Мы невольно остановились на пороге и с удивлением увидели, как дед в один рывок сорвал с себя одежду, бросил её под козырёк крыши и, в чём мать родила, пустился в пляс под проливным дождём, что-то напевая себе под нос.
– Совсем старик из ума выжил, – проворчал отец. – Идём дом оживлять.
Он зажёг свечи, растопил печь. Я достал приёмник и нашёл музыкальную волну. Скрипели и улюлюкали помехи, но сквозь них прорывалась легкая музыка, отчего сразу стало уютно и радостно. А дед всё не возвращался. Краем глаза я выглянул во двор. Он стоял там, расправив руки, словно крылья. Его молодое поджарое тело резко контрастировало с седой головой.
«Наверно так выглядит марафонец, пробежавший дистанцию», – подумал я.
– Кстати, – произнёс отец, – а ты знаешь, что тот марафонец, в честь которого придумали соревнования, погиб не из-за того, что пробежал сорок два километра?
Могу поклясться, вслух я не произнёс ни звука.
– Есть сведения, – продолжал отец, – что перед тем, как бежать, он участвовал в бою. Представляешь? Кругом смерть, кровь, а он без единого ранения. Бешеный выброс адреналина. Вот в таком состоянии он бежал. И не заметил, как сжёг себя – дотла.
Поймав мой удивлённый взгляд, отец умолк и спросил:
– Ты чего, Серёжа?
– Всё нормально, – ответил я. – Пап, а почему ты про марафонцев вспомнил?
– Это не я, а ты про них вспомнил, – сказал отец.