Ясно, что она имела в виду не обычное зрение. Тем не менее прежде чем позволить себе уступить этой странной просьбе, я вдруг ощутил настолько острый приступ боли, что успел только всхлипнуть и согнуться колесом.
Разумеется, это все заметили.
– Сети?
– Эпине?
– Детка, что с тобой?
Их обеспокоенный оклик доносился до сознания как будто из неимоверной дали и практически не задевал его, растворяясь в чудовищном жжении, которое обволокло мою руку. Прижав проклятую кисть к животу, я стиснул зубы и попытался сдержать вопль, что неистово рвался наружу. Долго терпеть не получилось и где-то между мыслью стянуть перчатку, чтоб хоть немного остудить кожу, и идеей попросту отстрелить к демонам кусок страдающей плоти я отчаянно завыл.
Уверен, что перепугал своих спутников до полусмерти. Или хотя бы до того, чтобы каждый из них пожалел, что связался со мной. При этом где-то в перерывах между чувством, что мои пальцы окунают в чашу с расплавленным металлом, мелькала рациональная мысль, что сама боль – лишь иллюзия и что для ее устранения нужно отыскать причину.
Титаническим усилием заставив себя распрямиться, я, не обращая внимания ни на Райта, пытавшегося поддержать, ни на Туори, предпочетшую не путаться под ногами, ни на Маму Курту, квохчущую, казалось, прямо в ухо, подплыл к гробу и со всего маху ударил по нему больной рукой.
Это был один из самых глупых и, на первый взгляд, бессмысленных поступков, но нечто скрытое в кривых извилинах под крышкой моего черепа настаивало на правильности. И я ударил еще раз.
– Идиот! – вскрикнул Райт. – Ты же повредишь скафандр!
– Отстань, Райти! Я знаю, что делаю!
В это, по крайней мере, хотелось верить. И я бил и бил распластанной ладонью до тех пор, пока боль от призрачного жжения и настоящая, физическая боль не уравновесили друг друга и не превратили мою агонию в подобие транса, за которым последовала череда новых видений.
Погружение в этот призрачный водоворот напоминало прыжок в прохладную воду. Реальность подернулась дымкой, на смену пропитавшемуся потом скафандру пришло ощущение свободы и легкости. А боль…
А что такое боль?
Я не услышал, но почувствовал, как кто-то… не произнес, нет, но
Символы юхани.
– Кто ты? – Уверен, что произнес эти слова, хотя в том мире, где я оказался, они отображались теми же витиеватыми знаками, что трепетали при каждом даже самом малейшем движении пространства вокруг.
В ответ я услышал смешок.
Пары секунд (или того, чем здесь считалось время) хватило, чтобы сообразить.
– Ты не можешь быть жив!
– Откуда ты знаешь мое имя?
Стало не до смеха. Совсем. Даже несмотря на то, что сама ситуация казалась анекдотической. Алитов сызмальства учили, что каждый лейр, проходящий обряд пробуждения, навсегда связывает свою душу с Тенями, он пропитывается потоками, не только наполняясь могуществом, но и выстраивая нерушимую связь с реальностью, и чем сильнее лейр, тем крепче эта связь. Именно потому лейры очень медленно стареют, а среди недалеких умом зовутся неуязвимыми. В силу этих же обстоятельств, даже когда наступал неотвратимый для всего живого момент, сознания самых великих лейров отказывались растворяться в едином потоке, мало-помалу превращаясь в неупокоенные духи, все еще способные влиять на мир вокруг. Чтобы предотвратить подобное влияние, этих лейров хоронили в наиболее уединенных и труднодоступных местах, огораживая самыми крепкими психическими замками.
Чужая мысль без спросу ворвалась в ручеек моих размышлений:
