Я смотрел на нее снизу вверх. Слезы застилали глаза, но при этом не мешали видеть, как меняется облик мамы. Всего за пару секунд белые одежды стали черны от грязи и копоти. Воздух наполнился запахом компоста и жужжанием мух. Светлое красивое лицо, обрамленное темными косами, превратилось в высохшую посмертную маску. А глаза – всегда теплого медового цвета, – обрели сущность космической бездны. Казалось, будто нет на свете ничего более холодного и пустого. И пока эта воплощенная пустота продолжала вглядываться в мою душу, все, что оставалось мне – беспомощно ждать вынесение приговора.
Потому что все, сказанное ей было правдой. И потому что я был виноват.
Потому что, когда мог что-то сделать, я предпочел оправданное незнанием бездействие.
Потому что, когда мог спасти ее, я все-таки разжал пальцы…
Я всегда считал себя достаточно сильным, чтобы не утопать в самокопании и жалости к себе. Я думал, что Боиджия помогла мне справиться. Принять истину, как она есть.
Я ошибался.
Истина в том, что я действительно никчемный лейр. Никчемный разумник. Никчемный сын. И я не переставал винить себя за все, что произошло. За Батула. За Боиджию. За Иглу. И за маму.
– Все правильно, – кивнуло ужасное видение. – Ты всему виной. Не появись ты на свет, все могло сложиться иначе. Я часто говорила, что считаю тебя благословением Теней. Я никогда так не лгала. Ты не благо, Сет. Ты проклятие! И тебя не должно было быть! Никогда!
Это проклятое «никогда» просочилось в ухо черным жуком и заметалось внутри головы, будто безумное. Оно упрямо билось о стенки сознания, словно искало выход из лабиринта, в который само и угодило, но тем причиняло больше страданий. Вернулось жжение. И по той силе, с какой оно принялось терзать мою кожу, я понял, что избавиться от него можно лишь одним способом.
Я снова посмотрел на призрак:
– Что мне сделать? Что я могу сделать, чтобы исправить это?
То, что осталось от моей мамы, хохотнуло.
– Исправить? Такие вещи не исправляют, сын. Их вычеркивают. Выжигают.
– Я…
– Да, – кивнуло… оно, – ты правильно все понимаешь. Пришла пора расплатиться по счетам.
Я не могу объяснить, что именно со мной в тот момент произошло. Я как будто утратил всю свою инициативность. Лишился не только способности к действию, но и желанию. Как будто очутился под гипнозом. Боли я больше не замечал, хоть и понимал, что она никуда не делась. А еще, с той же отчетливостью, я понимал, что меня нарочно подвели к этому. Как глупого кутенка, забредшего в заросли боиджийской росинницы и навсегда оставшегося в ее мягких, липких и растворявших до самых костей плоть объятьях. И я смотрел в жуткие глаза лжематери, и видел в них собственную судьбу, но не мог помешать ее воплощению.
Хотя, сильнее всего пугало не это, а полное отсутствие желания что-либо менять.
– Ты правильно делаешь, что бои
Чудовищным усилием воли мне удалось оформить мысль в слова:
– Тебя я не боюсь. Чем бы ты ни было, ты не моя мать. Ты не Ра. И ты больше не тот великий лейр, каким был, Паяц. Ты всего лишь призрак. Меньше, чем ничего.
– Так сказал бы любой третьесортный злодей. Не надо драмы.
Я хотел, чтобы он разозлился, и цели своей достиг.
– Древние духи так уязвимы для насмешек.
– А иначе что? Разве мне и так уже не конец? Что ты еще можешь сделать?
Однако злокозненности Паяца я недооценил.
