Нелепость совета заключалась в том, что я и так ни на мгновение не забывал, кто я такой. Вот только легче от этого не становилось. Паяц исчез, Ра заткнулась, но сама ситуация яснее не сделалась. Если уж на то пошло, она стала еще более запутанной. Потому что я до сих пор так и не понял, отчего огрызок души бывшей подруги вдруг заговорил со мной. Ослабленная настолько, что все это время провела в тени моего разума, ни разу не заявив о себе, с чего она решилась вставить свои два риммкоина? Захотела позлорадствовать напоследок? Или рассчитывала на нечто иное? Да и рассчитывала ли? Ведь нет никаких надежных свидетельств, что весь наш разговор – не плод моего воображения, воспаленного уловками Паяца. Как нет доказательств и тому, что он уже не завладел моим телом, а мне оставил только крошечный кусочек ментального пространства, зацикленного на себе. Изощренная пытка, как ни посмотри.
И все же я чувствовал, что это еще не конец. Как будто в темном куполе, окружавшем меня со всех сторон, где-то за слоями сжиженного одиночества, оставалось открытым крошечное оконце, сквозь которое сочился слабый ветерок надежды. Или же нечто чуть менее пафосное, но настолько же вдохновляющее. Иными словами, я на целую секунду испытал прилив веры в собственные силы, пока не услышал:
– Думаешь, на этом все?
На сей раз голос не был воображаемым отпечатком чужой мысли, решившей наследить в моем сознании, но звучал отчетливо и исходил со стороны. А конкретней – из густеющей тьмы впереди. И казался он самым близким и самым родным из всех, что я готов был таковым признать.
И еще до того, как тьма расступилась, и передо мной предстала стройная фигура в простом белом платье, я потрясенно выдохнул:
– Мам?
Это была не она. Это не могла быть она. Не могла! И тем не менее она стояла в двух шагах от меня и пристально, со вниманием, какого прежде никогда не выказывала, изучала мое лицо.
– Мам? – повторил я, но не раньше, чем сумел протолкнуть воображаемый воздух в воображаемые легкие. – Это правда ты?
А она все молчала. И смотрела. И смотрела, и смотрела, и смотрела…
…Пока я, как самый последний дурак, не разревелся! Ноги подкосились, будто их отсекли серпом, и меня потянуло вниз, к полу, который не пойми откуда взялся. Больно ударившись коленями о холодный камень, я ни на мгновение не отрывал взгляда от такого родного и вместе с тем настолько чужого лица. Я продолжал уливаться слезами. Язык, казалось, отнялся, но я все равно не оставлял попытки расшевелить его, пока невнятная каша не превратилась в более-менее связные слова. Глотая собственную соль, я залепетал:
– Прости, мам. Прости! Прости меня, пожалуйста!
Только тогда ее чуть наклоненная к плечу голова дрогнула, а выражение лица изменилось.
– За что же ты просишь прощения, сын? – Вопрос прозвучал копьем, угодившим точно в солнечное сплетение.
Я сдавленно охнул, скрючился и на пару ударов сердца выпал из… реальности? Но?..
– Разве за этим ты пришел сюда, Сет?
Я снова поднял взгляд. Призрак матери ничем не выдавал, что с момента нашей последней встречи прошло всего лишь несколько месяцев. От ведьмы Аманры не осталось и следа: ни старых шалей, ни шевелящихся побегов под ними, лишь чистый и безукоризненный образ женщины, лейры, ученой и матери. Именно такой могла бы выглядеть Сол Эпине, если б никогда не покидала стен Цитадели.
И именно это потрясало меня еще больше.
– З-зачем? – выдохнул я, мысленно распрощавшись с возможностью мыслить разумно. – Зачем, я пришел сюда?
Губы мамы искривились в холодной улыбке.
– Чтобы показать мне свою слабость. Глупость. Никчемность, ставшую твоим вторым именем. Чтобы унизить меня своей посредственностью. Чтобы ткнуть меня во все это носом и обвинить во всех своих бедах. В тебе скопилось столько гнили. Не удивительно, что она ищет выход. То тут, то там вырывается наружу. Часто, когда тебе приходится иметь дело с Тенями. А иногда как будто без видимой причины. Или я не права?
Каждое из слов хлестало по щекам, и к тому моменту, как мама замолчала, я и в самом деле стал чувствовать себя ничтожнейшим из существ. Убогим тараканом, чей вечный удел – шнырять под ногами и питаться объедками.
При этом во мне еще теплился огонек самолюбия, и именно он заставил чуть ли не выкрикнуть:
– Нет!
Она не удивилась (по крайней мере, внешне), но спросила:
– Нет? Разве? – А улыбнувшись шире, добавила: – Мой дорогой, прислушайся к себе. Кто десять безмятежных лет сидел в Цитадели под присмотром, пока я превращалась в растение? Кто помогал Батулу? Кто отпустил мою руку? Кто?!
