Он хотел было все же пойти за девушкой, но она обернулась и с такой обжигающей властностью повторила свой прощальный жест, что он не осмелился больше сделать ни шагу.
Он смотрел, как она уходит… А потом, сам не свой, он спустился вниз, в толпу, не зная точно, куда идет. В висках у него стучало, сердце разрывалось от боли. В каждом помещении, через которое проходил, он спрашивал, не видели ли они Красную Смерть. Его просили объяснить, кого он имеет в виду, и он говорил: «Это человек в красном костюме, в шляпе на голове мертвеца и с длинным красным плащом». Ему повсюду отвечали, что этот человек только что прошел мимо, волоча свою королевскую мантию, но Рауль нигде его не встретил. Около двух часов ночи он вернулся в коридор за сценой, который вел к гримерной Кристины Даэ.
Ноги сами принесли Рауля в то место, где начались его страдания. Виконт постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он вошел – так же, как тогда, когда искал обладателя мужского голоса, услышанного им. Гримерная была пуста. В полумраке горел газовый светильник. На маленьком письменном столе лежали какие-то бумаги. Рауль подумал было написать записку Кристине, но в коридоре послышались шаги, и он едва успел спрятаться в будуаре за тонкой занавеской. Чья-то рука открыла дверь комнаты. Кристина!
Рауль задержал дыхание. Он хотел видеть! Он хотел знать!.. Что-то подсказывало ему: вот-вот он станет свидетелем некой тайны и, возможно, начнет понимать…
Кристина вошла, усталым жестом сняла маску и бросила ее на стол. Она вздохнула, села за столик и уронила свою прекрасную голову на руки… О чем она думала? О Рауле? Нет! Потому что Рауль услышал, как она прошептала: «Бедный Эрик!»
Сначала ему показалось, что он ослышался. Ведь он считал, что если кого-то и следует пожалеть, так это его, Рауля. После всего, что только что произошло между ними, было бы естественнее, с точки зрения молодого человека, восклицать: «Бедный Рауль!»
Но она повторила, качая головой: «Бедный Эрик!»
Что это за Эрик, который вызывал такие вздохи у Кристины? И почему маленькая фея Севера жалела какого-то Эрика, когда так несчастен Рауль?
Кристина тем временем принялась что-то писать – неторопливо, вдумчиво и так спокойно, что Рауль, которого все еще трясло от разыгравшейся между ними драмы, испытал неприятное чувство. «Какое хладнокровие!» – подумал он. А Кристина все писала и писала – две, три, четыре страницы.
Внезапно она подняла голову и спрятала листки за корсаж. Казалось, она прислушивается. Рауль тоже напряг слух. Откуда доносился этот странный звук, эта далекая мелодия? Глухое пение, казалось, исходило из стен. Создавалось впечатление, что сами стены поют! Пение становилось все отчетливее, становились понятны слова. Рауль слышал голос – очень красивый, мягкий, пленительный голос. Но несмотря на мягкость, этот голос не принадлежал женщине, он был мужским.
Голос приближался. Он проник сквозь стену… И теперь голос находится прямо здесь, в комнате, перед Кристиной. Она встала и заговорила так, словно разговаривала с кем-то рядом.
– Вот я и здесь, Эрик, – сказала она. – Я готова. А вот вы опоздали, мой друг.
Рауль, осторожно выглядывавший из-за занавески, не мог поверить своим глазам.
Лицо Кристины просветлело. Счастливая улыбка появилась на ее бледных губах – улыбка, какая бывает у выздоравливающих, когда они начинают надеяться, что постигшая их болезнь отступает.
Бестелесный голос снова начал петь. Рауль еще никогда не слышал ничего подобного. Этот голос одним дыханием объединял в себе все оттенки чувств. В нем было все – широта и рыцарская учтивость, победоносное коварство и непреодолимая сила, мягкая деликатность и неотразимое торжество.
Обладатель голоса был совершенным мастером, воспроизводившим с безупречностью самые сложные пассажи, доступные смертным. Он словно являл собой чистый источник безмятежной гармонии, из которого поверившие ему могли спокойно и безопасно пить, зная, что пьют благодать самой музыки. И тогда их собственное искусство, внезапно коснувшись божественного, преображалось тоже.
Рауль, с волнением слушая этот голос, начинал понимать, как Кристина Даэ смогла однажды вечером предстать перед ошеломленной публикой, поразив зрителей пением, полным новой, неизвестной красоты и сверхчеловеческой экзальтации, возможно, находясь под влиянием этого таинственного и невидимого мастера!
И еще Рауль понимал, слушая восхитительный голос, что он не пел ничего особенного: он превращал болотный ил в драгоценность. Банальные слова, легкая, популярная и почти пошлая мелодия в этих устах преобразилась, обрела красоту благодаря дыханию, которое поднимало ее и уносило в открытое небо на крыльях страсти. Ибо этот ангельский голос пел «Ночь Гименея» из «Ромео и Джульетты».
Рауль увидел, как Кристина протянула руки навстречу голосу, – так же, как она простирала их на кладбище в Перросе к невидимой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря»…
Никакими словами не описать страсть, с которой пел голос:
