– Но почему тогда вы так много говорите о нем? Вы, наверное, все-таки его любите! Ваш ужас, ваши страхи – все это любовь особого рода! Та, в которой мы никогда не признаемся сами себе, – с горечью произнес Рауль. – Любовь, которая вызывает боль и трепет при одной мысли о ней. Ведь только представить себе – человек, который живет в подземном дворце!
И он горько рассмеялся.
– Может, вы не хотите, чтобы я вернулась к вам? – резко перебила его девушка. – Будьте осторожны, Рауль, я же говорила: если снова окажусь там, назад я уже не вернусь!
Повисла напряженная тишина, в которой застыли трое: двое, которые разговаривали, и тень, которая слушала их.
– Прежде чем я отвечу вам, – наконец произнес Рауль медленно, – я хотел бы знать, какое чувство он у вас вызывает, если не ненависть.
– Ужас! – выдохнула она, и эти слова прозвучали с такой силой, что они разнеслись далеко в воздухе ночи. – И это еще хуже, – продолжала Кристина, – он страшит меня, но ненависти к нему у меня нет. Как я могу ненавидеть его, Рауль? Вы только представьте Эрика на коленях у моих ног, там, в доме на озере, под землей. Он обвинял себя, проклинал, умолял меня о прощении!.. Он признался в обмане. Он любит меня! Он положил к моим ногам всю свою огромную, трагическую любовь!.. Он похитил меня из-за любви! Увез с собой, под землю, – из-за любви. Но он ничем не оскорбил меня, лишь сам унижался и плакал! А когда я встала, Рауль, и сказала, что могу только презирать его, если он не вернет мне свободу, его ответ был невероятен. Он предложил мне просто уйти. Он готов был показать мне тайный путь. Но когда он тоже встал, я поняла, что хотя он не призрак, не ангел и не гений, он все еще Голос! Потому что он пел!..
И я слушала его… И осталась!
В тот вечер мы больше не обменялись ни словом… Он взял арфу и начал петь мне своим человеческим, и в то же время ангельским голосом любовную арию Дездемоны. И сравнение с тем, как я сама ее пела, заставило меня устыдиться. Мой друг, музыка обладает волшебной способностью сделать так, что во внешнем мире больше не остается ничего, кроме тех звуков, которые проникают прямо в сердце. Мое пугающее путешествие было забыто. Оставался только Голос, и я следовала за ним, опьяненная его прекрасным полетом; я была частью семьи Орфея! Музыка сопровождала меня в боли и радости, в мученичестве, в отчаянии, в любви, в смерти и в торжествующих гимнах. Я слушала. Он пел… Пел незнакомые мне песни, и эти новые мелодии вызывали у меня странное ощущение сладости, томления, покоя – музыка, которая, подняв мою душу, постепенно успокаивала ее и вела в безмятежный сон. Я заснула.
Я проснулась на ничем не примечательной кровати из красного дерева, в маленькой, очень простой спальне со стенами, обитыми полотном де Жуи[36]. Комнату освещала лампа, стоявшая на мраморе старого комода в стиле Луи-Филиппа. Где я оказалась? Я провела рукой по лбу, словно отгоняя дурной сон, и – увы! – поняла, что не сплю. Я была пленницей и могла выйти из своей комнаты только в очень удобную ванную с горячей и холодной водой. Вернувшись в спальню, я увидела на комоде записку, написанную красными чернилами, в которой подробно рассказывалось о моем печальном положении и которая, если в этом еще оставалась необходимость, развеяла все мои сомнения в реальности событий:
– О Боже! – воскликнула я. – Я попала в руки сумасшедшего! Что станет со мной? И как долго этот несчастный думает держать меня взаперти в своей подземной тюрьме?
Как безумная, металась я по маленькой комнатке в поисках выхода, но так и не нашла. И горько упрекала себя в своем глупом суеверии, едко высмеивая собственную наивность, с которой приняла Голос за Ангела музыки… Тем, кто проявляет подобную глупость, следует ожидать самых невероятных бедствий, которых они заслуживают! Мне захотелось ударить себя, и я начала смеяться и плакать одновременно. Именно в таком состоянии Эрик и застал меня.
Постучав тремя короткими ударами, он тихо вошел в дверь, которую я не смогла обнаружить, и оставил ее открытой. Он был нагружен картонными коробками и пакетами и не спеша выложил их на мою кровать, пока я осыпала его оскорблениями и требовала снять маску и показать мне лицо, если он претендует на право называться честным человеком.
Он ответил мне с большим самообладанием:
– Вы никогда не увидите лица Эрика.
