И упрекнул меня в том, что я еще не умылась и не причесалась, и соизволил сообщить мне, что сейчас уже два часа дня. Мне дается полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, сказал он, заводя часы, после чего мы пройдем в столовую, где нас будет ждать превосходный завтрак. Я была очень голодна и, захлопнув дверь перед его носом, пошла в туалетную комнату. Там я забралась в ванну, положив рядом с собой острые ножницы, потому что твердо решила умереть, если Эрик вдруг передумает вести себя как честный человек. Прохладная вода принесла мне облегчение, и когда я снова предстала перед Эриком, то приняла благоразумное решение: ни в коем случае не сердить и не дразнить его, а возможно, даже подольстить ему, если это будет необходимо, в надежде как можно скорее получить свободу. Он начал с того, что рассказал – очевидно, желая меня успокоить, – о своих планах в отношении меня. Эрик слишком дорожил моим обществом, чтобы лишиться его так быстро, как это чуть не случилось накануне, когда он уступил моему страху и ярости. Теперь я должна была понять, что мне нечего бояться рядом с ним. Он любит меня, но станет говорить мне об этом лишь тогда, когда я ему это позволю, а остальное время мы посвятим музыке. «Что значит остальное время?» – спросила я его, на что он мне ответил: «Пять дней». «И потом я буду свободна?» «Вы будете свободны, Кристина, потому что за эти пять дней вы научитесь не бояться меня и тогда сами захотите иногда возвращаться сюда, чтобы навещать бедного Эрика». Тон, которым он произнес эти последние слова, глубоко взволновал меня. Мне послышалось в нем такое предельное отчаяние, что я посмотрела с состраданием на прикрытое маской лицо. Я не могла видеть за ее шелком глаз Эрика, но заметила, как на его плащ стекли одна, две, три, четыре слезы, и это усилило странное смятение в моей душе.
Он молча указал мне место напротив себя у небольшого столика, занимавшего центр комнаты, где накануне вечером играл на арфе. Я села, очень обеспокоенная, однако с большим аппетитом съела несколько раков и куриное крылышко, запив токайским вином, которое, по словам Эрика, он лично привез из подвалов Кенигсберга, где когда-то бывал Фальстаф[37]. Между тем сам Эрик не ел и не пил. Я поинтересовалась, какова его национальность и не указывает ли имя Эрик на скандинавское происхождение. Он ответил мне, что у него нет ни имени, ни родины и что это имя он взял случайно. Тогда я спросила, почему, если он меня любит, он не нашел другого способа сообщить мне об этом, кроме как похитить меня и запереть под землей. «Очень трудно заставить себя полюбить, находясь в могиле, – отозвался он и добавил со странной интонацией в голосе: – За неимением лучшего приходится довольствоваться малым». Затем он встал и протянул мне руку, желая показать мне свое жилище. Но я, вскрикнув, отдернула свою ладонь. То, чего я коснулась, было одновременно влажным, холодным и костлявым и напомнило мне, что его пальцы пахнут смертью. «О! Простите меня…» – простонал он. Затем открыл передо мной дверь. «Вот моя спальня, – пригласил меня Эрик. – Она выглядит довольно любопытно… Не хотите взглянуть?» Я даже не колебалась. Его манеры, слова, весь его вид говорили мне, что ему можно доверять… И я чувствовала, что мне нечего бояться. И поэтому вошла.
Мне показалось, что я оказалась в комнате для покойников. Стены были обиты черным, но вместо белых прорезей, обычно дополняющих этот похоронный интерьер, я увидела на них нотный стан, а на нем нотная запись «Dies Irae[38]». Посреди этой комнаты на помосте под балдахином из красной парчи стоял открытый гроб. Я отпрянула. «Да, именно там я и сплю, – сказал Эрик. – Нужно уметь привыкать ко всему в жизни, даже к вечности». Я отвернулась от зрелища, которое произвело на меня зловещее впечатление, и увидела клавиатуру органа, занимавшего всю стену. На пюпитре стояли ноты, все исписанные красными пометками. Я попросила разрешения взглянуть на них и прочитала заголовок: «Торжествующий Дон Жуан». «Да, – сказал он мне, – иногда я сочиняю. Двадцать лет назад я начал эту работу, а когда закончу, возьму ее с собой в этот гроб, чтобы уснуть вечным сном». «Тогда вам нужно работать над этим как можно реже», – заметила я. «Иногда я работаю по две недели подряд, днем и ночью, в течение которых живу только музыкой, а потом могу отдыхать от этого несколько лет». «Не сыграете ли вы для меня что-нибудь из своего “Торжествующего Дона Жуана”?» – спросила я, полагая, что доставлю ему удовольствие и смогу преодолеть отвращение к этой комнате смерти. «Никогда не просите меня об этом, – мрачно ответил Эрик. – Этот “Дон Жуан” был написан отнюдь не по либретто Лоренцо Да Понте, по которому создал свою оперу Моцарт, вдохновленный вином, любовными излишествами и другими пороками и в конечном итоге наказанный Богом. Я лучше сыграю вам Моцарта, который вызовет у вас сладостные слезы и мудрые размышления. Мой “Дон Жуан” пылает, Кристина, но отнюдь не небесным огнем!»
