– О! Мой Рауль… Так слушайте же! Раз уж вы хотите знать, слушайте! Он тащил меня за волосы, а потом… А потом… О, это еще ужаснее!
– Ну, говорите же, сейчас же… – воскликнул Рауль с яростью. – Говорите быстрее!
– Тогда он прошипел мне: «Что? Я вас пугаю? Это возможно!.. Может быть, вы думаете, что это тоже маска, а? Что ж, если это маска, – заорал он, – сорвите ее! Сорвите ее, как и первую! Ну же! Давайте! Сделайте это своими руками! Не можете? Так я вам помогу! Мы вдвоем снимем эту маску!» Я упала к его ногам, но он схватил меня за руки, Рауль… И прижал их к своему лицу… Моими ногтями он расцарапал себе плоть, свою ужасную мертвую плоть! «Смотрите! – вопил он во всю глотку, которая гудела, как кузница. – Узнайте, что я полностью соткан из смерти! С головы до ног! И что это труп, который любит вас, обожает вас и никогда больше не покинет вас! Никогда!.. Я сделаю гроб больше, Кристина, позже, когда завершится наша жизнь и любовь!.. Я уже не смеюсь, видите? Я плачу… Плачу по вам, Кристина, – потому что вы сорвали с меня маску и теперь никогда не сможете меня покинуть!.. Пока вы считали меня красивым, Кристина, вы могли вернуться! Я знаю, что вы бы вернулись. Но теперь, когда вы увидели, как я ужасен, вы убежите навсегда. Но я не допущу этого! Зачем, зачем вы хотели меня увидеть? Безумная! Вы совершили немыслимую глупость. Даже мой отец никогда меня не видел, а моя плачущая мать, чтобы не видеть меня, подарила мне мою первую маску!»
Наконец он отпустил меня и повалился на пол, сотрясаясь от рыданий. А потом, словно рептилия, выполз из комнаты и скрылся в своей комнате, закрыв за собой дверь. Я осталась одна, предоставленная своему ужасу и размышлениям, но избавленная от этого невыносимого зрелища. Неистовую бурю сменила оглушительная тишина, гробовая тишина. И я смогла подумать о катастрофических последствиях своего поступка. Последние слова чудовища достаточно меня просветили. Я сама навсегда заточила себя в тюрьму, и мое собственное любопытство стало причиной всех моих несчастий. Он ведь предельно ясно дал мне понять, честно предупредил, что мне не грозит никакая опасность, пока я не прикоснусь к маске… А я сорвала ее. Я проклинала свое безрассудство, но не могла не признать, что рассуждения чудовища логичны. Да, я бы вернулась, если бы не увидела его лица. Он уже затронул во мне какую-то струну, заинтересовал, вызвал сострадание своими скрытыми слезами, и я не осталась бы глуха к его мольбам. Наконец, я была не настолько неблагодарной, чтобы забыть, что он – Голос, гений которого пробудил меня. Я бы вернулась! Но теперь, после всего случившегося, если выберусь когда-нибудь из этих катакомб, я, конечно, не вернусь! Никто бы не стал возвращаться, чтобы запереться в могиле с трупом, влюбленным в вас!
Во время этой кошмарной сцены я смогла оценить силу его всепоглощающей страсти по тому бешеному взгляду, которым он на меня смотрел, или, вернее, по бешеному движению двух черных дыр, из которых смотрели невидимые глаза. И то, что он не схватил меня в объятия, воспользовавшись тем, что я не могла оказать ему никакого сопротивления, свидетельствовало, что этот монстр, возможно, и вправду был почти ангелом. И он имел бы все шансы стать настоящим Ангелом музыки, если бы Бог одел его душу в красоту, а не в отвратительную гниль!
Придя в полный ужас при мысли о будущем, уготованном мне, в панике ожидая, что дверь спальни с гробом вот-вот снова откроется и я опять увижу монстра без маски, я метнулась в свою собственную спальню и схватила ножницы, которыми собиралась положить конец моим мучениям… когда раздались звуки органа.
Именно тогда, мой друг, я начала понимать, почему Эрик с таким презрением говорил об «оперной музыке». То, что я слышала, не имело ничего общего с тем, что очаровывало меня до этого дня. Его «Торжествующий Дон Жуан» (а у меня не было никаких сомнений в том, что он обратился к своему творению, чтобы забыть ужас произошедшего) показался мне мучительным, невыносимым и все же великолепным рыданием, в которое несчастный Эрик вложил все свои проклятые страдания.
Я вспомнила нотную тетрадь с красными заметками и легко представила себе, что эта музыка написана кровью. Постепенно она открыла мне всю степень его мученичества; она пронесла меня над бездной – бездной, в которой живет «уродливый человек». Я увидела Эрика, отчаянно бьющегося своей бедной, отвратительной головой о стены этого ада и убегающего отовсюду, скрывающегося от взглядов людей, чтобы не пугать их, и нашедшего единственное убежище для себя – ад. Я была свидетелем того, как уничтоженный, жалкий, побежденный, этот человек обрел смысл, как вспыхнули грандиозные аккорды, в которых появился божественный свет, и затем звуки, поднимавшиеся из бездны, внезапно устремились в чудовищный, несущий угрозу полет, взмывая в небо, как орел поднимается к солнцу, и этот триумф, казалось, охватил весь мир. Я поняла, что многолетний труд наконец-то завершен, и уродство, поднятое над собою на крыльях любви, осмелилось взглянуть в лицо красоте!
