Я словно опьянела. И открыла дверь, отделявшую меня от Эрика. Он встал, услышав меня, но не осмелился обернуться.
«Эрик, – произнесла я, – покажите мне свое лицо без страха. Клянусь вам, что вы удивительный, величайший из людей, и если Кристина Даэ сейчас содрогнется, глядя на вас, то только потому, что она подумает о совершенстве вашего гения!»
Тогда Эрик обернулся, потому что он поверил мне, и я тоже, увы!.. Я верила в себя… Он протянул мне свои мертвые руки и упал передо мной на колени со словами любви…
Со словами любви на устах мертвеца… И волшебство прекратилось.
Он целовал подол моего платья и не увидел, как я закрываю глаза.
Что вам еще сказать, друг мой? Теперь вы знаете эту драму… В течение пятнадцати дней она продолжалась. В течение пятнадцати дней я лгала ему. Моя ложь была такой же ужасной, как и то чудовище, которое меня на нее вдохновило, – и только этой ценой я смогла обрести свободу. Я сожгла его маску и притворялась так хорошо, что даже когда он переставал петь, он осмеливался порой поймать мой взгляд, как покорный пес, жалобно заглядывающий в глаза своему хозяину. Он служил мне, как верный раб, и окружал меня неустанной заботой. Постепенно он стал доверять мне настолько, что осмелился прогуливаться со мной по берегам озера и катать меня на лодке по его свинцовым водам; в последние дни моего пленения он повел меня ночью через решетки, закрывающие подземный выход на улицу Скриба. Там нас ждал экипаж, который отвез нас в уединенный уголок Булонского леса.
Ночь, когда мы встретились с вами, едва не стала для меня трагической, потому что он ужасно ревновал к вам и успокоился только тогда, когда я сообщила ему о вашем скором отъезде. Во время моего мучительного двухнедельного плена меня по очереди захлестывала то жалость, то воодушевление, то отчаяние и ужас. И когда я сказала ему, что вернусь, он поверил.
– И вы вернулись, Кристина, – мрачно заключил Рауль.
– Я вернулась, мой друг. И должна сказать, что не ужасные угрозы заставили меня сдержать слово, а его душераздирающие рыдания у подножья своей могилы! Да, эти рыдания, – повторила Кристина, печально качая головой, – произвели на меня гораздо большее впечатление, чем я сама ожидала. Бедный Эрик! Бедный Эрик!
– Кристина, – сказал Рауль, вставая, – вы говорите, что любите меня, но всего через несколько часов после того, как вы обрели свободу, вы вновь возвращаетесь к Эрику! Вспомните бал-маскарад!
– Да, это так. Но вы вспомните еще и те несколько часов, которые я провела с вами, Рауль, когда я подвергала нас обоих большой опасности.
– Все это время я сомневался, что вы меня любите.
– Вы и сейчас в этом сомневаетесь, Рауль? Тогда знайте, что каждый мой визит к Эрику усиливал мой ужас перед ним, потому что каждый из этих визитов, вместо того чтобы утешить его, как я надеялась, еще больше сводил его с ума от любви!.. И я боюсь! Очень боюсь!
– Вы боитесь его… Но любите ли вы меня? Если бы Эрик был красив, любили бы вы меня, Кристина?
– Несчастный! Зачем вы искушаете судьбу? Зачем спрашивать меня о том, что я скрываю в глубине своей совести, как скрывают грех?
Она тоже встала, обвила дрожащими руками голову Рауля и сказала ему:
– О мой несостоявшийся жених, если бы я вас не любила, я бы не стала дарить вам свой поцелуй. Первый и последний в жизни.
Он прильнул к ее губам, но внезапно тишина ночи вокруг них была взорвана таким криком, что оба они бросились бежать, словно их накрывал шторм. И прежде чем они достигли бревенчатого леса из балок, их глаза увидели огромную ночную птицу, которая смотрела на них горящими глазами и, казалось, перебирала пальцами струны лиры Аполлона.
Рауль и Кристина бежали и бежали – прочь с крыши, где остались светящиеся глаза, которые можно увидеть лишь глубокой ночью. Они остановились только на восьмом этаже. Представления в тот вечер не давалось, и коридоры Оперы были пустынны.
Внезапно перед молодыми людьми возникла странная фигура, преградив им путь:
– Нет! Только не сюда!
И человек указал им другой коридор, который вел в боковое крыло здания.
Рауль хотел остановиться и потребовать объяснений.
– Ну же! Уходите быстрее!.. – скомандовала эта неясная фигура в остроконечной, похожей на турецкую, каракулевой шапке.
Кристина уже тянула за собой Рауля, заставляя его снова бежать:
– Но кто это? Кто этот человек? – удивился виконт.
– Перс, – ответила Кристина.
– Что он здесь делает?..
– Никто этого не знает! Он всегда в Опере!
– Вы заставляете меня быть трусом, Кристина, – сокрушенно произнес Рауль. – Первый раз в моей жизни я убегаю, как трус.
– Не переживайте! – ответила Кристина, немного успокаиваясь. – Думаю, нас напугало наше собственное воображение!
– Если это действительно был Эрик, мне следовало бы прибить его гвоздями к лире Аполлона, как прибивают сову к стенам на наших бретонских фермах. И тогда нам бы ничто больше не угрожало.
– Мой добрый Рауль, тогда вам бы следовало для начала взобраться на лиру Аполлона, а это нелегкое восхождение.
