– Крепления износились, драгоценный мой дарога! Совершенно износились! Люстра упала сама по себе. А теперь позвольте дать вам совет, дарога: идите и обсохните, если не хотите простудиться! И никогда не садитесь в мою лодку. А главное – никогда не пытайтесь проникнуть в мой дом. Я не всегда бываю там, дарога. И мне было бы больно посвящать вам реквием!
Говоря это, он стоял на корме лодки, смеялся и по-обезьяньи размахивал руками. Тогда он выглядел, словно перевозчик по реке Лете, лишь золотые глаза нарушали сходство. И вскоре я видел только эти глаза во тьме озера, но наконец исчезли и они.
С этого дня я оставил попытки проникнуть в его жилище через озеро. Очевидно, этот вход охранялся слишком хорошо, особенно с тех пор, как Эрик узнал, что он известен мне. Но я не сомневался, что должен быть и другой, потому что не раз видел, как Эрик исчезал на третьем этаже подвала. Я пытался выследить его, но не мог понять, каким образом он это делал.
Не устану повторять, что с тех пор, как нашел Эрика поселившимся в Опере, я жил в постоянном ужасе перед его ужасными фантазиями, и не в том, что касалось меня, конечно, – прежде всего я боялся за других[47]. И когда в театре происходил какой-нибудь несчастный случай, какое-нибудь роковое событие, я всегда говорил себе: «это может быть Эрик!..» с таким же постоянством, с каким другие люди вокруг меня говорили: «Это Призрак!»
Сколько раз я слышал, как люди произносили эту фразу и улыбались… Несчастные! Если бы они знали, что этот Призрак существует во плоти и намного более ужасен, чем та призрачная тень, о которой они болтали, клянусь, они перестали бы смеяться! Если бы они знали только, на что способен Эрик, особенно в таком удобном для маневров пространстве, как Опера! И если бы они могли прочесть мои ужасные мысли!..
Тревога во мне росла. Хотя Эрик важно и торжественно объявил мне, что он сильно изменился и стал добродетельнейшим из людей после того, как сумел «стать любимым ради себя самого» – фраза, которая сразу же привела меня в полное недоумение, – я не мог не содрогаться, думая о монстре. Его ужасное, уникальное и отталкивающее уродство подвергло самому тяжкому испытанию его человечность, и мне часто приходило в голову, что он снял с себя всякие обязательства по отношению к человеческому роду. Тот хорошо знакомый мне хвастливый тон, каким он рассказывал мне о своих любовных победах, только усилил мое беспокойство, потому что я предвидел, что это станет причиной новых и еще более ужасных драм, чем все предыдущие. Я знал, до какой высочайшей степени отчаяния может дойти боль Эрика, и фразы, которые он обронил, наполняли мои мысли страхом, смутно предвещая самую жуткую катастрофу.
Ко всему прочему, я обнаружил, что между монстром и Кристиной Даэ установились странные отношения. Прячась в кладовой, расположенной рядом с гримерной юной дивы, я стал свидетелем замечательных музыкальных представлений, которые, очевидно, погружали Кристину в самозабвенный восторг. Но все же я не мог понять, как голос Эрика – несомненно, звучный, как гроза, или нежный, как голос небесного ангела – мог заставить забыть девушку о его уродстве. Я все понял, когда узнал, что Кристина его никогда не видела!
У меня была возможность войти в гримерную певицы. Вспомнив уроки, которые Эрик когда-то мне преподал, я без труда обнаружил механизм, приводивший во вращение стену, которая поддерживала зеркало. Я увидел устройство из пустотелых кирпичей, использовавшихся как трубки, передающие голос, чтобы он звучал так, словно Эрик находится рядом с Кристиной. Там же я обнаружил проход, ведущий к фонтану и подземелью – к проходу коммунаров, – а также люк, который позволял Эрику проникать в подвал прямо под сценой.
А несколько дней спустя я испытал настоящее потрясение, когда собственными глазами увидел Эрика и Кристину Даэ вместе. Я смотрел, как монстр склонился над маленьким плачущим фонтаном в проходе коммунаров (в самом конце, под землей) и смачивал холодной водой лоб девушки, которая лежала у него на коленях в глубоком обмороке. Рядом с ними тихо стоял белый конь – конь из «Пророка», который исчез из подземных конюшен оперного театра.
Случайно я выдал свое присутствие – и это было ужасно. Его золотые глаза метали искры, и, не успев сказать ни слова, я был оглушен ударом по голове. Когда же пришел в себя, Эрик, Кристина и белый конь исчезли. Я не сомневался, что несчастная стала пленницей в доме у озера. Без колебаний я решил отправиться на берег, несмотря на очевидную опасность подобного предприятия.
