Я оборачиваюсь. Дверца тоже вся проржавевшая насквозь. Я ее хвать и давай тянуть, а она скрипит, скрежещет и вообще всячески сопротивляется моим усилиям. С большим трудом мне удается закрыть проход. У дверцы еще есть основательный такой засов, но я не рискую его трогать. Ну его на фиг, чесслово. Сейчас закрою, а потом не открою. Так и помру, заживо погребенный.
Чувствую: тело будто желе. Я так и растекаюсь по стене и полу. Еще ни черта не кончено, но теперь я хотя бы могу немного передохнуть и как следует все обдумать. Призрак не соврал. Реально не соврал.
— Так к-кто ты все-таки т-такой? — спрашиваю я его.
— Не знаю.
— Как это н-не з-знаешь?
— Вот так, — наверно, будь у него плечи, он бы ими пожал. — Раньше мне хотелось узнать, но теперь мне все равно.
— Очевидно, что т… т-ты не человек, — я пытаюсь не заикаться, и все равно заикаюсь, — но ты п-понимаешь меня…
— «Человек» — это такой, как ты?
Похоже, он ничего не знает о людях. Наверно, и про город тоже не в курсе.
— Не знаю, что ты подразумеваешь под словом «город», но ты первое разумное существо, встреченное мною.
— А такие, как ты? Есть д-другие призраки?
— Себе подобных мне встречать не доводилось.
У призрака такой голос, что трудно сказать, мужчина передо мной или женщина. Хотя, думаю, к этому существу подобные слова бесполезно применять. Он бесполый, что ли…
— Не понимаю, о чем ты.
— И д-давно ты живешь в л-лесу?
— Давно. О-о-очень давно.
— Так, п-подожди, — говорю, — я тут в-вдруг подумал: раз я первый человек, которого ты видишь — как ты м-меня понимаешь? Как ты в-вообще можешь со мной г-говорить? Откуда ты з-знаешь мой язык?
Кажется, призрак призадумывается, свечение его становится тусклее.
— Признаться, я в растерянности, — отвечает он. — Вероятно, дело в том, что мы не говорим физически, а обмениваемся мыслями?..
— В-все равно: я думаю на яз-зыке, который ты знать никак не можешь, раз других людей н-не встречал.
— Тогда, возможно… — Призрак думает, несколько секунд думает, а затем выдает: — Мне кажется, в любых мыслях и словах заключены чувства. Чувства вместе с собой тоже несут информацию, и неважно, на каком языке они сказаны. Ты иногда даже ничего не думаешь, а я все равно улавливаю твое настроение.
— К-короче, ты говоришь языком, типа, эмоций? — (Да сколько же можно заикаться!) — Лады, я п-понял, как ты понимаешь меня. Но как тогда я понимаю т-тебя? У меня твоего навыка нет.
— Вот этого я не могу сказать… — отвечает призрак после очередных раздумий.
— Ч-черт с ним, — говорю. Хочу вытянуть ноги, но этому мешает стена. — Какая разница, в конце концов. П-понимаем друг друга — и ладно. У тебя имя-то, кстати, есть?
— Нет.
— И у меня нет, — усмехаюсь я. Ну, типа, нет. Я бы предпочел, чтобы его не было. — Б-будем знакомы.
Мы помолчим, а затем призрак говорит:
— День, наверно, не скоро еще наступит. Отдохни. Если поблизости появится опасность, я тебя сразу предупрежу.
Вот уж сомневаюсь, что у меня получится отдохнуть, особенно когда знаю, что сверху бродят голодные чудовища. Но… да, он прав. Надо, блин, хотя бы попытаться отдохнуть. Спать вроде не хочется, а все равно чувствую, что дьявольски устал…
Призрак уплывает наверх, и в ржавой коробке, моем логове, моем островке спокойствия, на фиг, посреди опасного леса, становится темно. Я закрываю глаза. Мысли беспокойным роем жужжат в черепной коробке, и я принимаюсь раскладывать их по полочкам.
Что в сухом остатке? Меня нашло, грубо говоря, порождение Изнанки, как тот же пастецвет или та громадина… Ну он, типа, разумный и не пытается меня сожрать, так ведь? Уже хорошо. Хотя… так ли это хорошо? Все разумные существа меня пока что только кидали — ну или пытались это сделать. Чудовища хотя бы, что ли, честны в своих намерениях: видно, что хотят сожрать тебя, — и они тебя сжирают. Не то что разумные, прикидываются чего-то там, добреньких из себя строят… чтобы в итоге все равно так же сожрать.
Пусть призрак и сказал, что присмотрит за обстановкой наверху, меня это ни разу не успокаивает. Струны нервов натянулись и пребывают в напряжении уже очень долго… Хочется забыть обо всем хотя бы не надолго, отключиться от мира, но сон, собака, не идет, и я просто лежу в пропахшей ржавчиной темноте и не шевелюсь, как труп. Потом в какой-то момент я все же засыпаю, опять вижу какие-то грязные, старые, серые коридоры, но сплю я по ощущениям всего ничего…
Черная пелена слегка розовеет. Я приоткрываю глаза, но тут же зажмуриваюсь от света.
— День только что наступил, — сообщает призрак. — Доброе утро.
— Добрее не бывает, — ворчу я.
Кое-как я вытаскиваю свое тяжелое тело на поверхность, и меня встречает залитая светом зелень. И деревья со спиралевидными стволами, и белесая, будто шерсть, трава — все на месте, уже в каком-то смысле привычное. Насколько же сильно лес переменился — он даже выглядит дружелюбным и будто бы приглашает своим видом: «Иди же и исследуй меня!», да только, на фиг, это обман. Лес, как и люди, тоже любит притворяться тем, кем не является, это я уже понял…
