— У нас территория, временно отторгнутая у Европы. Ежели мы хотим остаться Европой — не надо и привыкать к деспотическим методам.
Возможно, это покажется удивительным, — но мне пришлось отвечать на вопросы, как финских депутатов Парламента, так и избранных представителей магистратуры, — "Зачем нам сей перевод?"; "Кто платит за разделение Университетов?"; "Куда именно переедет Университет и готовы ли помещения для занятий и проживания?.
Переезд растянулся на долгих пять лет строительства помещений, да жилищ для "будущих финнов", но никто не посмеет сказать, что мы "не учли народного мнения.
Русские были этому недовольны. Они говорили: "Балуете Вы своих подданных. Ничего б не случилось, если бы финны остались без Университета". "Ну, решили Вы — чего народ спрашивать? Сделали б, как Великий Петр создали на пустом месте и точка!
Русским этого не понять, но именно такое противодействие "оккупантов" вызвало самую горячую помощь народов всех моих стран, кои воссоздавали погибший Университет — как могли. Кто-то работал бесплатно, кто-то собирал книги в новую библиотеку, а кто-то жертвовал деньги.
Я добился самого главного — "день Открытия Гельсингфорса" вылился во всенародное празднование. Народ вышел на улицы "в праздничном", на всех домах, во всех окнах были выставлены финские флаги, а на Университетской площади стояли мои егеря и роты эстонского "кайтселийта" с эстляндскими и "латвийскими" крестами и стягами.
Я не пытался и не пытаюсь (в отличие от поляков и русских) сделать моих подданных "единой страной". Мало того — я всячески поддерживаю в них "национальную самость". И в отличие от поляков и русских подданные мои стали "единой семьей" при том, что не слились в "единое целое.
И вот в такой день мы стояли у распахнутого окна Гельсингфорсского Университета, а с улицы лилась победная музыка и над гуляющими людьми полоскались финские флаги.
Я спросил у "пленного шведа":
— Вы по-прежнему ненавидите нашу Империю?
Гадолин долго стоял у окна, смотрел на празднующий народ, слушал музыку. Он стоял, слушал, а на глазах его были слезы:
— Да. Ибо вот это все", — он обвел рукой пространство под окнами, "не Империя. Это — вопреки, но не благодаря ей. Это — то, во имя чего мы с Тобой воевали.
Это — наше Дитя. Немца и шведа. Это — не продолжение того страшного Ордена, коий дал начало тебе, и не итог моего шведского высокомерия… Сегодня мы породили Страну, имя коей — Любовь и я горд тем, что стою над ее колыбелью!
А Империя… Скорлупа. Когда-нибудь птенчик окрепнет, вырастет и шутя порвет сии путы… А за это — не Грех выпить!
Так оно все и вышло. Мы работали по четырнадцать- шестнадцать часов и — были счастливы. Я не помню другого случая в моей жизни, когда б мои подчиненные с такой же охотой работали "не за страх, но — за Совесть.
Среди моих подчиненных была одна девушка…
Верней, — нет. Было не так.
Когда я возглавил Дерптский Университет, там многое поменялось. Все эти Войны сгубили моих однокурсников, зато появились новые лица. Почти все ученые — протестанты, кои успели добраться до моря в день очередного вторженья Антихриста, попадали к нам — в Дерпт.
Видите ли… Цвет науки традиционно обитает в Германии, а выхода у них не было: бежать можно было в Англию, Россию, или — крохотную Ливонию. Англичане — слишком "островитяне", чтоб по-хорошему жить с "иноземцами", русские… Поймите правильно: я — немец и не считаю Россию местом для немцев.
Я имею в виду не политику Государства, и даже не "высший свет". Здесь-то все хорошо. Но нищие эмигранты оказывались несколько в ином слое общества и там возникали всякие обыденные: бытовые, рутинные и — скажем так, — культурные сложности. Это не выставляется на показ, но сие существует.
Поэтому все эти люди ехали в Дерпт.
За годы вынужденной эмиграции эти немцы составили свой — особый мирок, в коий мне нужно было попасть, — ежели я надеялся руководить сими людьми.
Дело сие не так просто: люди ведут себя совершенно по-разному в отношении равных себе, иль — пред начальством.
Судите сами, — люди науки что-то там делают, а тут приехал — черт знает кто, хрен знает как и начинает командовать. По-внешнему виду — явный "Сапог", да и то, что я — сын моей матушки, — известный порок! А, — ясно: "родственник"!
Сие — нормальная реакция нормальных людей. Особенно штатских, — да в отношеньи "армейского идиота"!
Вспоминаю две шуточки:
Первая шутка вызывает дикий смех в академии, вторая — в казарме. Ну и — так далее…
А теперь вообразите, — армейский начальник вызывает своих академических подчиненных в пивную, чтоб "сблизиться". Иль — на охоту. Ну, — может быть в "баню"…
На сколько ученые поверят "чудаку (подставьте что-нибудь непечатное) в сапогах" на таких посиделках? То-то…
