Впереди замелькали огни железнодорожной станции, и бешеная скачка Шушута подошла к концу. Подъехав к станции, Шушут с внезапной странной безучастностью придержал лошадь. На его пути появилась низкая изгородь. Еще недавно юноша преодолел бы ее одним махом, ведь для Негодницы это не представляло трудности. А теперь он легким галопом добрался до ее конца, чтобы проехать через находившиеся там ворота. По мере приближения к станции мужество его слабело и сердце падало.
Он спешился и, держа лошадь за гриву, с некоторым трепетом подошел к молодому начальнику станции, который осматривал какой-то груз, сложенный у путей.
– Мистер Хадсон, – запинаясь, пробормотал Шушут, – вы не видали где-нибудь поблизости мою лошадь? И… и мешок с почтой?
– Ваша лошадь в безопасности, в лесу, Шушут. Почтовый мешок уже на пути в Новый Орлеан…
– Слава богу! – выдохнул юноша.
– Но этот ваш бедный чернокожий дурачок, похоже, порешил себя.
– Уош? О, мистер Хадсон! Что… что с Уошем?
– Мальчишка там, внутри, на моем матрасе. Он ранен, и ранен тяжело, вот в чем штука. Видите ли, прибыл скорый десять сорок пять, а он почти не стоит, состав как раз отправлялся, и тут, господи помилуй, на всех парах примчался этот ваш парнишка, точно за ним гнался сам нечистый. Вы же знаете, как раскочегаривается двадцать второй; а этот бесенок скакал чуть не под колесами. Я закричал на него. Мне невдомек было, что он задумал, и разрази меня гром, если он не забросил почтовую сумку аккурат в вагон! Куда там до него Буффало Биллу. Потом Искра шарахнулась, и Уоша отбросило от борта, как резиновый мячик, и он валялся в канаве, пока мы не занесли его внутрь. Я телеграфировал доктору Кэмпбеллу, чтобы он приехал на четырнадцатом и сделал для малого все, что в его силах.
Хадсон рассказывал удрученному юноше об этих событиях, пока они шли к дому.
Внутри, на низком топчане, лежал, тяжело дыша, маленький негритенок. В преддверии смерти его черное лицо осунулось и посерело. После того как его уложили на постель, он желал одного: чтобы никто больше к нему не прикасался. Несколько собравшихся в комнате мужчин и цветных женщин смотрели на него с жалостью, смешанной с любопытством. Когда Уош увидел Шушута, он закрыл глаза, и по его маленькому тельцу пробежала дрожь. Окружающие решили, что он умер. Задыхающийся Шушут опустился рядом с мальчиком на колени и взял его за руку.
– О, Уош, Уош! Зачем ты это сделал? Что тебя побудило, Уош?
– Масса Шушут, – прошептал несчастный так тихо, что никто, кроме его друга, не смог его расслышать, – я шел по большаку мимо дома массы Гро-Леона и увидел, что рядом привязана Искра с почтой. У меня не было ни минуты – клянусь, масса Шушут, ни минуты, – чтобы сбегать за вами. Почему голова так кружится?
– Неважно, Уош; молчи, не надо говорить, – умолял его Шушут.
– Вы не сердитесь, масса Шушут?
В ответ юноша лишь сжал ему руку.
– Не было ни минуты, вот я и вскочил на Искру – я никогда так не мчался. Я поскакал рядом… с поездом… и бросил мешок. Заметил, что попал, а дальше, кроме удара, ничего не помню до той минуты, пока не увидал, как вы скачете сюда по дороге. Может, мадам Арман знает, – пробормотал он еле слышно, – как сделать, чтобы… голова так не кружилась. Мне непременно надо поправиться, потому что кто же… еще… присмотрит за массой Шушутом?
Каждый, кто возвращался из Авойеля, рассказывал о Ментине одно и то же.
– Хо-а! – крикнул он своему мулу, стоявшему в середине хлопковой борозды.
Молодой человек с раннего утра ходил за плугом и вдруг решил, что с него хватит. Он сел на мула и уехал в конюшню, а плуг с отполированным лезвием так и остался глубоко вонзенным в красную почву Кейн-ривер. Голова у Дудуса пухла от воспоминаний и внезапных побуждений, которые теснились и крутились в мозгу с тех пор, как он услышал последнюю историю о Ментине.
Дудус хорошо знал, что семь лет назад Ментина вышла бы за него замуж, если бы из Авойеля не явился Жюль Тродон и не пленил ее своими красивыми глазами и сладкими речами. Тогда Дудус покорился судьбе, ведь счастье Ментины было для него превыше собственного. Но теперь она испытывала безысходную, всепоглощающую, невыносимую нужду в маленьких жизненных благах. Так ему говорили люди. И почему-то именно сегодня Дудус не мог спокойно с этим мириться. Он чувствовал, что должен увидеть то, о чем все говорили, собственными глазами. Он обязан постараться помочь ей и ее детям, если это возможно.
