Дудус пожал всем руки, даже малышу, и они с Жюлем, оседлавшим мула, направились в противоположные стороны. Молодой человек пребывал в изумлении. Из-за слез, которые он изо всех сил сдерживал в течение последнего часа и которые теперь ослепляли его, он споткнулся о кочку.
Давным-давно, когда Ментина была молода и привлекательна, Дудус любил ее и обнаружил, что любит до сих пор. В день ее свадьбы он постарался выбросить из головы все тяжкие мысли о ней и полагал, что ему это удалось. Но ныне бедняга любил ее как никогда. Любил потому, что она лишилась своей красоты. Потому, что нежный цветок ее юности грубо растоптали. Потому, что она в некотором роде пала. Он любил ее потому, что она была Ментиной, любил отчаянно, как мать любит больного ребенка. Ему хотелось оттолкнуть этого мужчину в сторону, забрать Ментину и ее детей и заботиться о них до конца жизни.
Через одну-две минуты Дудус оглянулся на Ментину, стоявшую у ворот с ребенком на руках. Но та уже отвернулась от него. Она смотрела вслед своему мужу, который направлялся в поле.
Это случилось совсем недавно, на днях. Был апрельский вечер, и тени уже начали удлиняться.
Бертран Дельманде, красивый смышленый паренек лет четырнадцати, а может, пятнадцати, сидел верхом на маленькой креольской лошадке, на каких обычно ездят мальчишки в Луизиане, когда под боком нет ничего получше. Перед тем он охотился и вез ружье перед собой.
Обидно констатировать, что Бертран был не так подавлен, как следовало бы вследствие событий, происшедших незадолго до того. На минувшей неделе его отозвали из колледжа Гран-Кото домой, на плантацию Бон-Акёй. Мальчик застал отца и бабушку в унынии из-за финансовых трудностей, ожидавших некой юридической развязки, которая могла привести к его окончательному отчислению из школы. Сегодня, сразу после раннего обеда, взрослые вдвоем уехали по этому самому делу в город и должны были отсутствовать до позднего вечера. А Бертран оседлал Пикаюна и отправился на долгую прогулку, которой жаждало его сердце. Теперь он возвращался и уже приблизился к началу огромной, густой шиповниковой изгороди, обозначавшей границу Бон-Акёй, на которой мерцало множество белых роз.
Вдруг на повороте лошадь исступленно шарахнулась от чего-то находившегося прямо под изгородью. Сперва Бертрану почудилось, что это куча тряпья. Но это оказался бродяга, сидевший на широком плоском камне.
Бертран не питал слезливого почтения к бродягам как к классу, только сегодня утром он вытурил с плантации одного такого типа, который бесчинствовал под кухонным окном. Но этот босяк был стар и немощен. У него была длинная, белая, как свежеочищенный хлопок, борода, и когда Бертран наткнулся на него, тот был занят тем, что зажимал рану на голой пятке пучком травы.
– Что случилось, старик? – участливо осведомился паренек.
Бродяга поднял на него растерянный взгляд, но не ответил.
«Что ж, – подумал Бертран, – раз уж решено, что когда-нибудь я сделаюсь врачом, пора бы начинать практиковать».
Он спешился и осмотрел поврежденную ступню. На ней обнаружилась жуткая рана. По большей части Бертран действовал под влиянием порывов. К счастью, порывы его не были дурными. Итак, он как можно проворнее и быстрее усадил старика верхом на Пикаюна, а сам взял лошадь под уздцы и повел по узкой дороге. С одной ее стороны высилась высокая и плотная стена темно-зеленой живой изгороди. С другой простиралось широкое поле, где между ровными бороздами хлопка и молодой кукурузы то тут, то там посверкивали блестящие мотыги, которыми орудовали негры.
– Это штат Луизиана, – дрожащим голосом выговорил бродяга.
– Верно, Луизиана, – ободряюще подтвердил Бертран.
– Да, я знаю. Со времен Геттисберга[164] я исходил их все. Порой бывало слишком жарко, порой слишком холодно… а с этой пулей в голове… Вы не помните? Нет, Геттисберга вы не помните.
– Да уж, не слишком отчетливо, – засмеялся Бертран.
– Это госпиталь? Это ведь не фабрика, да? – спросил бродяга.
– Место, куда мы направляемся? Нет, это плантация Дельманде – Бон-Акёй. Мы уже пришли. Погодите-ка, я открою ворота.
И эта необычная компания вошла во двор с задней стороны усадьбы, недалеко от дома. Толстая чернокожая женщина, сидевшая прямо у порога хижины и разбиравшая кучку ржавого мха, увидев их, крикнула:
– Кого это ты притащил во двор, парень?! Кто там у тебя на лошади?
Ответа она не получила: Бертран не обратил внимания на ее вопрос.
– Большой вроде парень, в школу ходит! Где твое разумение? – продолжала она, всем видом демонстрируя негодование, после чего пробормотала себе под нос: – Мадам Бертран и масса Сент-Анж этого не вынесут, уж я-то знаю, не вынесут. Ишь! Если он отведет его на галерею, то усадит в качалку своего папаши!
Именно так мальчик и поступил: устроил бродягу в уютном уголке веранды, а сам отправился на поиски бинтов, чтобы перевязать его рану.
Слуги выказали крайнее неодобрение. Горничная последовала за Бертраном в комнату его бабушки, где он проводил свои изыскания.
