Молодой человек бросил на Эдну умоляющий взгляд, на который она не ответила. Манеры Алсе Аробена были настолько искренними, что часто вводили в заблуждение даже его самого.
Эдну совсем не заботило, искренни они или нет. Оставшись одна, она машинально посмотрела на тыльную сторону ладони, которую он так горячо поцеловал. Затем прислонилась головой к каминной полке. Она чувствовала себя точно женщина, которая в минуту страсти решается на измену и осознает значение этого проступка, еще не вполне пробудившись от чар. В ее голове промелькнула смутная мысль: «Что бы подумал он?»
Эдна имела в виду не мужа; она размышляла о Робере Лебрене. Муж теперь был в ее глазах человеком, за которого она вышла замуж не по любви.
Женщина зажгла свечу и поднялась к себе комнату. Алсе Аробен совершенно ничего для нее не значил. И все же его присутствие, манеры, пламенные взоры, а главное, прикосновение его губ к ее руке подействовали на нее как наркотик.
Она погрузилась в тяжелый сон, перемежавшийся неясными грезами.
Алсе Аробен написал миссис Понтелье продуманную, дышащую искренностью записку с извинениями. Записка смутила Эдну: ведь, поостыв и успокоившись, она сочла, что нелепо воспринимать его проступок столь строго и драматично.
Несомненно, чрезмерной важностью все происшедшее наделила лишь ее собственная стеснительность. Если она проигнорирует записку, банальный флирт приобретет неоправданное значение. Если ответит на нее в серьезном тоне, у молодого человека все равно останется впечатление, что в щекотливый момент она поддалась его влиянию. В конце концов, подумаешь – поцеловали ручку. Его письменные извинения подзадорили ее. Эдна ответила Аробену в том легком, насмешливом тоне, которого, по ее мнению, заслуживала записка, и сообщила, что будет рада, если он наведается взглянуть на ее работы, когда у него возникнет желание и дела предоставят ему подобную возможность.
Алсе немедленно откликнулся, заявившись к ней домой со всем своим обезоруживающим простодушием. И с тех пор едва ли проходил день, чтобы Эдна не виделась с ним или не вспоминала о нем. В предлогах у Аробена недостатка не было. Теперь он относился к ней с дружеской услужливостью и безмолвным обожанием. И был готов терпеть любое обращение, которое бывало не только милостивым, но очень часто холодным.
Эдна привыкла к нему. Сперва их дружеское сближение происходило незаметно, шаг за шагом, потом – скачка́ми. Порой его рассуждения поначалу удивляли ее, затем вгоняли в краску, а под конец доставляли ей удовольствие, взывая к чувственности, которая нетерпеливо шевелилась в ней.
Ничто так не успокоило смятение Эдны, как визит к мадемуазель Райс. Именно тогда эта женщина, которая была ей неприятна, своим божественным искусством, казалось, добралась до духа Эдны и освободила его.
Был туманный день с тяжелой, гнетущей атмосферой, когда Эдна поднялась по лестнице в квартиру пианистки, находившуюся под самой крышей. С ее одежды капало. Войдя в комнату, она почувствовала, что замерзла и устала. Мадемуазель, стоя на коленях, возилась у ржавой плиты, слегка дымившей и почти не дававшей тепла. Она пыталась разогреть в кастрюльке шоколад. Комната показалась Эдне безрадостной и неопрятной. С каминной полки на нее мрачно взирал покрытый слоем пыли бюст Бетховена.
– Ах! Вот и солнышко! – воскликнула мадемуазель, поднимаясь с колен. – Теперь будет и теплее, и светлее; можно не разжигать огонь. – Она с грохотом закрыла дверцу плиты и, подойдя к Эдне, помогла ей снять мокрый макинтош. – Вы продрогли; у вас несчастный вид. Шоколад скоро растопится. Но, может, вы предпочтете немного бренди? Я едва притронулась к бутылке, которую вы принесли мне для лечения от простуды.
Горло у мадемуазель было обмотано куском красной фланели. Из-за прострела ей приходилось наклонять голову вбок.
– Я выпью бренди, – кивнула дрожащая Эдна, снимая перчатки и боты. Она залпом, как мужчина, осушила бокал. После чего, опустившись на неудобный диван, сообщила: – Мадемуазель, я уезжаю из своего дома на Эспланад-стрит.
– А! – произнесла музыкантша, не удивившись и не особенно заинтересовавшись.
Казалось, ее никогда ничто не поражало. Она пыталась поправить букетик фиалок, выбившийся из прически. Эдна усадила мадемуазель на диван и с помощью шпильки, вынутой из собственных волос, вернула потрепанные искусственные цветы на обычное место.
– Вы разве не удивлены?
– Не особенно. Куда вы отправитесь? В Нью-Йорк? В Ибервиль? К своему отцу в Миссисипи? Куда?
– В маленький четырехкомнатный домик всего в двух шагах отсюда, за углом, – рассмеялась Эдна. – Всякий раз, как я прохожу мимо, он выглядит таким уютным, заманчивым и умиротворенным… И вот его сдают внаем. Мне надоело заботиться о нашем огромном доме. И вообще, он никогда не казался мне моим. С ним хлопот невпроворот. Приходится держать слишком много прислуги. Я от нее устала.
– Истинная причина не в этом,
Эдна не протестовала и не пыталась оправдаться.
