– Дом, деньги, которые на него тратятся, не мои. Разве этого мало?
– Они принадлежат вашему мужу, – возразила мадемуазель, пожимая плечами и саркастически поднимая брови.
– О! Вижу, вас не обмануть. Тогда я вам объясню: это каприз. У меня есть небольшие собственные средства, доставшиеся мне от матери, которые отец высылает мне понемногу. Этой зимой я выиграла крупную сумму на бегах, к тому же начинаю продавать свои рисунки. Лэйдпор все больше доволен моими работами. Он говорит, что они обретают убедительность и индивидуальность. Сама я не могу об этом судить, но чувствую: легкости и уверенности у меня прибавилось. Однако, как я уже сказала, у меня уже довольно много купили через Лэйдпора. Я смогу жить в этом крошечном домике практически на гроши, с одной служанкой. Старая Селестина, которая время от времени работает у меня, говорит, что останется со мной и будет хозяйничать. Я знаю, мне понравится… понравится ощущение свободы и независимости.
– Что говорит ваш муж?
– Он еще не знает. Я приняла решение только сегодня утром. Он, без сомнения, подумает, что я рехнулась. Возможно, вы тоже.
Мадемуазель медленно покачала головой.
– Истинная причина мне пока не ясна, – осторожно заметила она.
Эдне она тоже была не совсем ясна, однако сама открылась ей, когда молодая женщина посидела некоторое время в молчании. Инстинкт побуждал ее, отказавшись от своей преданности, отвергнуть и мужнины благодеяния. Она не знала, как все устроится, когда Леонс вернется. Должно было, предстоит соглашение, объяснение. Условия каким-то образом уладятся, считала Эдна. Но, что бы ни случилось, она решила больше никогда не принадлежать никому, кроме самой себя.
– Прежде чем покинуть старый дом, я устрою грандиозный ужин! – воскликнула Эдна. – Вам придется на него прийти, мадемуазель. Я подам вашу любимую еду и напитки. В кои-то веки мы будем петь, смеяться и веселиться. – И у нее вырвался вздох, исходивший из самых глубин ее существа.
Если в промежутке между визитами Эдны мадемуазель получила письмо от Робера, она безо всяких просьб отдаст ей его. А сама, пока молодая женщина читает послание, сядет за фортепиано и будет играть то, что подскажет ей настроение.
Маленькая плита ревела; она раскалилась докрасна, и шоколад в кастрюльке шипел и брызгался. Эдна подошла и открыла дверцу плиты, а мадемуазель встала, вытащила из-под бюста Бетховена письмо и протянула его Эдне.
– Еще одно! Так скоро! – воскликнула молодая женщина, и глаза ее восторженно засияли. – Скажите, мадемуазель, он знает, что я читаю его письма?
– Боже упаси! Он бы рассердился и больше не стал мне писать, если бы так думал. Вам он пишет? Ни единой строчки. Посылает вам сообщения? Ни единого слова. Это потому, что он любит вас, бедная глупышка, и пытается забыть, поскольку вы не свободны, чтобы внимать или принадлежать ему.
– Тогда зачем вы показываете мне его письма?
– Разве не вы умоляли об этом? Могу ли я в чем-нибудь вам отказать? О! Вам меня не обмануть. – И мадемуазель подошла к своему любимому инструменту и начала играть. Эдна не сразу обратилась к письму. Некоторое время она сидела, держа его в руке, и музыка, подобно сияющим лучам, пронизывала все ее существо, согревая и освещая темные уголки души. Она готовила Эдну к радости и ликованию.
– О! – воскликнула молодая женщина, роняя письмо на пол. – Почему вы мне не сказали? – Она приблизилась к мадемуазель и схватила ее руки, оторвав их от клавиш. – О! Нехорошая! Злая! Почему вы мне не сказали?
– Что он возвращается? Подумаешь, новость,
– Но когда, когда?! – нетерпеливо вскрикнула Эдна. – Он не пишет.
– Он пишет: «очень скоро». Вы знаете это не хуже меня. Все это есть в письме.
– Но почему? Почему он приезжает? О, я бы подумала… – Эдна быстро подхватила письмо с пола и принялась перебирать листки, ища причину, оставшуюся неназванной.
– Будь я молода и влюблена в мужчину, – сказала мадемуазель и, повернувшись на табурете и зажав между колен жилистые руки, воззрилась на Эдну, сидевшую на полу с письмом, – мне кажется, это был бы некий
– На сей раз это вы лжете и пытаетесь ввести меня в заблуждение, мадемуазель, либо же вы никогда не были влюблены и ничего об этом не ведаете. С чего вы взяли, – продолжала Эдна, обхватив колени руками и заглядывая в сморщенное лицо мадемуазель, – что женщина знает, за что она любит? С чего вы взяли, что она выбирает? Что она говорит себе: «Вперед! Вот выдающийся государственный деятель с задатками президента, обязательно надо влюбиться в него» или «Я отдам сердце этому знаменитому музыканту, который у всех на устах, либо тому финансисту, который контролирует мировые денежные рынки»?
– Вы умышленно меня не понимаете,
