— Здравствовать желаешь? Ну-ну! Видишь, какое тут здравие: за пером наклонился — и кровь опять носом пошла… Но раз желаешь — тогда и ты здравствуй, Зволянский! Чего примчался? Что стряслось в Петербурге такое, чего нельзя было через фельдъегеря передать?
Говорил император хрипло, делая между фразами длинные паузы, все время рассматривая окровавленный платок, словно размышляя и прикидывая — сморкнуться еще раз или все-таки неудобно?
Письменный стол императора стоял боком к входной двери. Александр сидел, далеко отставив в сторону левую ногу. Только сейчас Зволянский обратил внимание на то, что ноги у Александра сильно распухли — так, что голенища сапог глубоко врезались в икры. Обратил он внимание и на изменившееся лицо государя — землисто-желтого цвета, отекшее. Одни глаза были прежними — строгими и добрыми одновременно.
— А меня, вишь, кефирами отпаивают! — продолжил монолог Александр, кивнув на круглый столик, на котором стояли два глиняных кувшина. — С разных ферм, говорят! Маша отпаивает, а министры «откармливают». — Государь показал рукой на письменный стол, заваленный кипами бумаг и пакетов.
Переведя неприязненный взгляд с бумаг на кувшины, Александр вдруг оживился:
— Зволянский, а ты кефира с царских ферм не желаешь ли?
— Благодарю, ваше величество! — попробовал отказаться Зволянский, не сразу сообразив, в чем тут дело.
— Маша! — рявкнул вдруг Александр командирским голосом. — Не по-русски получается: одни едят, а другие глядят! Господину директору полиции кефира, скажи, пусть принесут!
Только сейчас Зволянский приметил вторую дверь, полуприкрытую тяжелыми шторами. Оттуда, из смежной комнаты, послышалось:
— Сейчас я распоряжусь, Саша!
— Да скажи поварским, чтобы с дальней фермы непременно принесли! Там погуще, по-моему! — И император весело подмигнул Зволянскому. — Ну а ты, пока несут, рассказывай — чего вдруг службу бросил и сюда примчался?
Зволянский начал излагать продуманную версию своего неожиданного визита — про плановую инспекционную поездку в Москву, во время которой было обнаружено злоупотребление начальника Московского охранного отделения Бердяева, которое тот попытался прикрыть раскрытым им заговором «талмудистов».
В этом месте его рассказ был прерван появлением поваров с царской кухни, торжественно внесших в кабинет два подноса с кувшинами. Не вставая с места, Александр протянул руку и взял с одного из подносов кувшин. Поставил его рядом с бумагами на стол и тут же прикрыл горло кувшина какой-то бумагой.
— Спасибо, братцы! Уважили и меня, и гостя! Ступайте пока… Значит, говоришь, Бердяев проворовался? Экая скотина, прости господи! И много ли вскрылось?
Не переставая говорить, Александр схватил со стола кувшин и осушил около половины крупными глотками. Прикрыв остатки той же казенной бумагой, выудил из стола краюху ржаного хлеба, с наслаждением понюхал и откусил немалый кус. Прожевывая, он выразительно показал глазами поочередно на оставшиеся кувшины и на диван, стоящий поодаль от рабочего стола. Садись, мол, и пей свой кефир!
— На сегодняшний день вскрыто 45 тысяч казенных средств, в которых господин Бердяев не может отчитаться. — Выговорив это, Зволянский присел на диван и, напрасно поискав глазами стаканы или кружки, деликатно отпил немного прямо из горлышка.
— Да ты стаканы-то не ищи, у нас тут запросто, по-домашнему! — Александр, наконец, отдышался после «кефира с дальней фермы». Оглянувшись на дверь и подумав, видимо, о могущей заподозрить неладное супруге, он покачал головой и, возвысив голос, распорядился: — Непривычен наш гость, Маша, из кувшинов-то хлебать. Вели стакан подать или кружку…
— Не стоит беспокойства, ваше величество
Император махнул рукой: пустое, мол, какое тут беспокойство!
— Значит, проворовался отчаянный ротмистр, — констатировал он. — Ну и что за необходимость лично-то докладывать, я что-то не пойму? Отлучить от должности, следствие учинить! Заставить вернуть покражу, под суд паразита — что, твоей власти на это не хватит, Зволянский? Что-то ты не договариваешь, вижу! А?
— Все дело в том, государь, чем прикрыться господин Бердяев удумал! — решился Зволянский, подавая пакет. — Не менее чем «талмудистским» заговором и злоумышлением на вашу персону!
— Эко, сколько написал-то! — Александр взвесил на ладони тяжелый пакет, перевел глаза на кипу бумаг, прогибающих стол. — Мало мне этой писанины… На словах скажи, коротко только.
В кабинет вошла императрица, лично принесла гостю хрустальную кружку. Проходя мимо Александра, ласково, по-домашнему, провела рукой по волосам супруга. И ушла, бросив благодарный взгляд на директора Департамента полиции.
Дождавшись ее ухода, Зволянский продолжил:
— Ежели совсем коротко, то господин Бердяев, опираясь на древние документы, обвиняет господина Захарьина в принадлежности к тайному обществу обиженных вашим величеством евреев и полагает его избранным мстителем…
