— Ловок, шельма! — хохотнул Александр, оглядываясь на дверь в смежное помещение и снова припадая к заветному кувшину. Донюхал, дожевал ржаную краюху, жестом приказал Зволянскому забрать пустой кувшин, посоветовал: — Ты долей-ка из своего, все одно пить не станешь — а визгу меньше будет!
Помолчав, император вынес свой вердикт:
— Не любил еврейское племя, не люблю, и никто не заставит меня полюбить оное! Россия — для русских, это для меня — главное. Что Захарьин по матери еврей — знаю. Докладывали уже… Так ведь еврей еврею рознь! Один — ростовщик, другой — доктор, больных исцеляющий… Вот ему я верю! А потом — кроме него, вокруг моей персоны столько докторов вьется! Ерунда все это, Зволянский. Дети — вот главное, — неожиданно завершил Александр.
Помолчав, он поднял на посетителя ясные и очень грустные глаза. Задал неожиданный вопрос:
— Свои-то детки есть, Зволянский?
— Трое дочерей, ваше величество.
— Взрослые, поди?
— Никак нет, ваше величество: старшей, Ниночке, только 12 годков…
— Маленькие детки — небольшие бедки, — задумчиво пробормотал Александр. — А вот я, брат, наследника своего, Николая, нынче же обженить должен! Пока сам живой еще…
— Ну что вы, ваше величество! Вы скоро поправитесь, и…
— Молчи, Зволянский, не ври! Недолго уж мне осталось, чувствую. Потому и поторопил сватовство наследника. Мечтал, честно тебе признаюсь, на англицкой принцессе его поженить, на Ольге. Но куда там! Влюбился без памяти в Алике свою, Гессенскую и слышать больше ни о ком не хочет! Помчался весной к ней на «Полярной звезде» свататься. А она же лютеранка, Аликс-то! Отказала в первый раз Николаю моему, не сочла возможным веру переменить. Ну, думаю, услыхал Бог мои молитвы. Ан нет! Согласилась все-таки. Вот, примчалась…
Александр достал из ящика стола две коробочки, обшитые бархатом, вынул из них долгожданные блесны от Фаберже, подержал в руках и небрежно, без коробок, бросил снова в ящик.
— Приехала, — продолжил он. — Примчалась! А с чего ей отказываться-то от такой партии? Короны — не пуговицы, на земле не валяются…[60]
— Может, не стоит расстраиваться так, ваше величество? — набравшись смелости, счел возможным утешить императора Зволянский. — Если политической партии сопутствует любовь, разве это плохо?
— Помолчи, Зволянский! Любовь! Любовь любовью, а не знаешь ты того, что я знаю!
Александр с тоской поглядел на то место на столе, где стоял заветный кувшин с «дальней фермы», вздохнул:
— Не знаешь ты, Зволянский, хоть и директор Департамента полиции, того, что семья избранницы моего Николая, как и весь гессенский род, несет на себе тяжкое проклятие тяжелой наследственной болезни… Как ее — гемофилия… вот! И что все больные гемофилией страдают повышенной кровоточивостью. Несворачиваемость крови, по-русски если сказать. А главная гадость-то в том, что болезнь сия наследственная. И передается по женской линии, однако отражается только на мужском потомстве[61]. Знаешь, что это означает, Зволянский? Что у моих внуков мужского рода даже царапина или вырванный зуб могут вызвать неостановимое кровотечение, грозящее смертью!
Потрясенный Зволянский молчал, не зная, что и сказать.
Александр же, словно жалея о сказанном, откашлялся, развернулся к столу и придвинул поближе первую кипу бумаг.
— Поезжай с Богом, Зволянский! За службу спасибо — поезжай, храни тебя Бог! Думаю, не свидимся более — прощай!
Медников собрал четырех лучших своих филеров — трех москвичей, привезенных с собой из Москвы, и одного местного, весьма смекалистого. Расстелил на столе крупномасштабную карту Санкт-Петербурга, нашел и обвел красным кружком особняк полковника Архипова.
— Вот вам задание особой важности, господа хорошие. Надо найти в этом околотке магазин, где торгуют табаком. Причем не только простым, но и ароматизированным. Я не знаток, но, полагаю, трубочным, дорогим. Есть подсказочка: ходу до этого магазина от обозначенного на карте дома — не более десяти минут быстрым шагом!
— И только-то? — насмешливо фыркнул один из москвичей. — На таком задании, Евстратий Павлович, наградных не заработаешь!
— А вот это как сказать, Петюня, — покачал головой Медников. — Смотря как искать станешь и что найдешь, окромя этого магазина.
— Давай, выкладывай все как есть, Палыч! — по-серьезному вмешался питерский филер.
— Дело вот какое: в шесть пятнадцать утра из этого дома вышел человек в коричневом плаще с капюшоном, какие католические особы священного звания обычно носят. Вернулся в дом этот человек через двадцать минут, в шесть тридцать пять утра. Двадцать минут он отсутствовал — это по десять туда и обратно, потому как бегать в такую рань несподручно: те же дворники обязательно заметят, а то и засвистят. А внимание привлекать этому человеку к себе, полагаю, нежелательно было. Так что собирайтесь, братцы, и вперед! На дежурных пролетках до означенного дома доедем, а там разбежимся.
Перед тем как филерам разойтись, Медников еще раз напутствовал их:
