– Испугался?
– А ты насмеялась? У меня чуть сердце не разорвалось.
– Да ладно тебе, – у меня снова вырывается смешок, – ты плохого мнения о своем сердце.
– Как его зовут? Помню, имя какое-то собачье.
– Рекс. Это универсальное имя.
– Только не после сериала про овчарку.
– Оно всем подходит, – упрямлюсь я.
Глаза привыкли к темноте, и я слежу за длинным пальцами Ярика, которые зарываются в рыжую шерсть.
– И хомячкам?
– И попугайчикам. И динозаврам.
– Каким еще динозаврам?
– Ну, знаешь, – я произношу по слогам, – ти-рекс.
Ярик смеется и отпускает кота. Когда тот понимает, что чесать его никто не собирается, то уходит, так же внушительно соскакивая на пол. И мы снова остаемся одни.
– Ты смешная, – тянет Шмелев.
– По-хорошему? – уточняю с надеждой.
Потому что это слово для меня – неоднозначное. Не хочу даже вспоминать, сколько и как именно надо мной смеялись в прошлом.
Он двигается ближе ко мне и произносит:
– Конечно. Я имею в виду, что ты милая и забавная. Шутишь смешно. А иногда говоришь что-то серьезно, но тон такой назидательный, что тоже тянет рассмеяться. По-хорошему.
Я киваю. Подушка под головой шуршит. Смотрю на Ярика и гадаю, надо ли снова спросить, где он собирается спать? Или просто встать и достать комплект белья, постелить ему в гостиной?
Пока я мучительно соображаю, Яр снова начинает:
– Еще ты очень красивая, знаешь?
– Нет, – отзываюсь неуверенно и как-то торопливо.
Он удивляется как будто бы очень искренне:
– Как это «нет»?
Протягивает руку и перебирает мои волосы. Цепенею, пережидая волнение, которое беснуется в моей грудной клетке от близости его тела. От того, что касается так легко и нежно. Как будто я правда что-то для него значу.
– Ты уверял, что я тощая, – не могу не припомнить, когда возвращается возможность говорить.
– Я болтаю много лишнего, извини. Но ты правда очень худенькая. И это совсем не комплимент.
Неприятное чувство досады царапает горло. Не хочу никаких лекций про вес или питание.
Но Шмелев придвигается еще ближе, касается своим лбом моего, говорит совсем тихо:
– Ты удивительная. И тебе не нужно худеть еще сильнее. Тебе вообще не нужно худеть, понимаешь?
Он проводит рукой по моей спине, и меня перетряхивает от очередной волны мурашек. Умираю, как хочется, чтобы он меня поцеловал. Но Ярик как будто специально этого не делает. Почему?
– Спасибо, – шепчу я в ответ.
– Пожалуйста, – он улыбается и продолжает гладить меня по спине.
Смертельно приятно. Я жмурюсь от удовольствия и думаю, что так тоже хорошо. Это ведь какой-то важный момент между нами? Он бы не остался, если бы не хотел. Так? Так. Пусть не целует. И так достаточно. И в ту же секунду выпаливаю, распахнув глаза:
– Ты меня не поцелуешь?
Его рука замирает, и сам он чуть подается назад – наверное, чтобы лучше видеть эмоции на моем лице. Я же проклинаю себя за несдержанность и жажду провалиться хотя бы на несколько этажей ниже.
– А ты этого хочешь?
– А ты?
– Кто-то должен сказать первым, иначе до утра будем ходить по кругу.
Хмурюсь и нервно закусываю нижнюю губу. Это точно буду не я. И так выставила себя идиоткой. Еще бы выпрашивала! Какой позор.
Ярик убирает руку с моей спины. Все, я его напугала. Оттолкнула. Прикусываю губу еще сильнее, чтобы перебить первые позывы расплакаться.
Но он упирается большим пальцем мне в подбородок и заставляет разжать зубы. Надавливает чуть сильнее и оттягивает губу.
Говорит:
– Я очень хочу. Но боюсь, что все еще сильнее запутается.
А я повторяю то, что уже говорила ему совсем недавно:
– Падай, Яр.
И он тут же откликается на мой неловкий призыв. Подается вперед и нежно касается моих губ. Взрыв. Фейерверк. Перерождение.
Знала ли я, что все это можно испытать от такого незатейливого физического контакта? И помыслить не могла.
Мы целуемся, кажется, несколько часов. А потом незаметно засыпаем, прижавшись лбами друг к другу.
Утром я открываю глаза и вижу, что Ярик уже не спит. Наблюдает за мной.
– Привет, – говорю скрипучим ото сна голосом и тут же заливаюсь краской.
Черт, как на государственном уровне запретить коже краснеть, это же просто невыносимо!
– Привет, – отвечает он серьезно.
Я откашливаюсь:
– Давно не спишь?
– Не очень.
– Все в порядке? – спрашиваю с подозрением.
Он молчит. Изучает меня с таким вниманием, что становится не по себе. Тревога подкрадывается ко мне гораздо тише, чем Рекс ночью, и сворачивается за ребрами клубочком.
– Пойду умоюсь, – говорит Ярик нейтральным тоном, от которого меня просто оторопь берет.
Потом он перекатывается и ловко спрыгивает на пол. Уходит из комнаты. А я остаюсь лежать в своей постели, чувствуя острое одиночество. Все должно было быть не так. Мы целовались несколько часов, были так близко, говорили о важных вещах, Ярик даже рассказал мне о маме! После такого не отвечают деревянным тоном и не сбегают из комнаты! Бред.
Что теперь мне думать? Что это значит? Как себя вести? Что делать с проектом? Какое мне теперь вообще дело до этого идиотского проекта? Боже мой! Что делать?! Что мне, мать вашу, делать?!
