Я остаюсь стоять в своем белоснежном коридоре, бессильно сжимая кулаки.
Боже. Боже мой. Ну зачем? Я оседаю на пол и давлюсь слезами. Закрываю лицо ладонями и искренне не понимаю – ну зачем я все это натворила?!
Когда мама возвращается домой, лицо у меня все еще припухшее от рыданий, но уже удалось взять себя в руки. Букет хризантем я аккуратно подняла с пола, подрезала стебли и любовно пристроила в вазу из прозрачного стекла. Они пахнут весной и моим сумасшествием.
– Привет, зайка! – говорит она с неизменной улыбкой, когда я выползаю в коридор, чтобы поздороваться.
– Привет, мам. Как командировка?
– Отлично! Даже лучше, чем рассчитывала.
– Поздравляю, – говорю безо всякого энтузиазма.
– Как ты? Не заболела? Выглядишь как-то странно, – она прикладывает ладонь к моему лбу.
Морщусь и убираю ее руку, вспоминая, как сама пыталась измерить температуру Ярику таким же жестом.
– Все в порядке, голова просто болит. Выпила таблетку, сейчас пройдет.
– А что это на тебе? Мы разве не выкинули старые вещи? – цепко оглядывает меня мама.
– Не все.
– Надо выбросить.
Она идет в спальню, чтобы переодеться. Тащусь за ней как привязанная.
– Как твой проект?
– Супер, – говорю мрачно, – просто замечательно.
Мама сарказм не считывает, скидывает строгие брюки и удовлетворенно вздыхает:
– Умничка. Будет автомат?
– Да. Калашникова, – невольно повторяю шутку Шмелева и убиваю те ничтожные крохи хорошего настроения, которые смогла взрастить за последние несколько часов.
Она смеется:
– Если это поможет тебе получить пятерку, мне все равно.
Идет на кухню, я следую за ней и туда. Разглядываю ее идеально гладкие ноги, халат, волосы, которые всегда лежат ровно так, как надо, опровергая все законы физики и наплевав на погодные условия. В груди ворочается что-то неприятное.
Спрашиваю:
– Ты сегодня дома будешь?
– Нет, вечером встречаемся с тетей Аленой, ее Славка тоже в командировке, так что будем друг друга развлекать. А ты?
– Я с Долиным схожу погулять.
– С Антоном? Он мне нравится, – довольно кивает и наливает в графин воду. – Это свидание?
Я прихожу в бешенство меньше чем за секунду:
– Мам! Сто раз говорила, что мы просто дружим!
– И поэтому вместе идете куда-то восьмого марта.
– А что, друзьям так нельзя?
Мама снисходительно улыбается и нарезает лимон кружочками. Скидывает их в графин и споласкивает руки. Я наблюдаю за этим чуть ли не с откровенной неприязнью. Она будто не замечает. Подходит ближе, берет мокрыми ладонями меня за лицо:
– Зайка, не упирайся так, дай ему шанс. Мальчик из замечательной семьи, хорошо учится, прекрасно к тебе относится. Таких упускать нельзя.
Я подсчитываю комплиментарные прилагательные, которыми мама щедро награждает моего друга, и понимаю, что работают они ровно в противоположную сторону. Мягко освобождаюсь из ее обманчиво ласковой хватки.
Говорю:
– Голова болит. Я полежу пока. В пять уйду.
– Хорошо, зайка.
В дверях я разворачиваюсь:
– Мам, а папа тебя поздравил?
– Ну как будто ты нашего папу не знаешь, – фыркает она, наливая себе воду в высокий стакан, – у него нет выходных и праздников. Вечером пришлет два букета после пятого напоминания от помощника.
Я киваю и ухожу в комнату.
Ложусь на кровать и поворачиваюсь лицом к окну, подтягивая колени к подбородку. Смотрю на серое небо. Вспоминаю, как Ярик обнимал меня со спины. Как испугался кота. Как гладил по спине и как целовал. Горячая слеза выскальзывает из глаза и пересекает переносицу. Сердито тру лицо рукавом старой толстовки. Не буду больше плакать! Не о чем. Ничего ужасного не произошло. Поцеловались, поругались, подумаешь. Мои ожидания – это мои проблемы, верно? Нафантазировала себе какие-то воздушные замки. Как будто не видела армию поклонниц Шмелева и то, что ему глубоко плевать на всех вместе и на каждую в отдельности.
Ненадолго засыпаю, потому что голова и правда болит. Открываю глаза без двадцати минут пять. Проверяю телефон и там, разумеется, ничего. Глупо ждать, что он что-то напишет. Мне же не стоит делать это первой? Я ведь не виновата? Или, наоборот, только я и виновата?
Натягиваю на голову капюшон и опускаю его до самого подбородка. Приглушенно рычу в мягкую ткань. Потом резко срываю ее с себя и швыряю в угол комнаты. Не собираюсь поднимать! Пусть валяется! Пусть вокруг будет такой же бардак, как в моей голове!
Соскакиваю с высокой постели и иду к шкафу, не включая свет. Небо подернуто зарождающимися сумерками, и от этого все вокруг становится загадочным.
Что делать, если вся моя одежда меня бесит? А те несколько вещей, которые мне действительно нравятся, мы покупали вместе с Яриком, и я не хочу их надевать просто из принципа?
Ладно. В итоге натягиваю новые джинсы, топ и клетчатую рубашку, плевать, что это все плотно ассоциируется со Шмелевым. Это теперь мое.
Успеваю быстро подкраситься, и тут звонит домофон. Иду в коридор и сразу открываю.
– Не спросишь, кто это? – мама выглядывает из кухни. Один глаз накрашен, в руках тонкая кисть и круглое зеркало.
– Там шипит все, не разберу ответ в любом случае. Это Долин.
