– Нет. Все супер. Мне не нравится сама идея. Поэтому я саботирую домашние приемы пищи. К тому же остатки Роза забирает в конце недели домой. У нее четыре сына. Пусть лучше они едят.
– Ты против того, чтобы отец это оплачивал?
Я останавливаю стакан с водой около губ. Что я уже успел ей рассказать? Сам в этом сознался, или Женя слишком проницательная?
– Да, против, – выдавливаю наконец.
Гольцман выглядит беспечной. Улыбается, кивает и склоняется над сковородой.
Мы завтракаем, и я чувствую себя одновременно счастливым и неловким. Хотел бы я начинать так каждый свой день. Едим, перешучиваемся, кидаем друг на друга осторожные взгляды. При свете дня все, как обычно, подчиняется каким-то другим законам.
Я поднимаюсь и с тарелкой в руках выхожу из-за стола. Женя говорит:
– Да не надо, я сама!
Наши руки встречаются над раковиной. Замираем, глядя друг другу в глаза. И уже через секунду торопливо сталкиваемся телами, касаемся губами, нетерпеливо шарим руками по плечам. Я скидываю тарелку куда-то в сторону, опускаю ладонь ей на поясницу, нащупывая пальцами ямочки. Черт, они же просто с ума меня сводят!
Занятые поцелуем, мы не сразу слышим, как открывается дверь. Но когда из коридора раздается бодрый женский голос, мы оба приходим в ужас.
– Жень, не спишь?
Гольцман отскакивает от меня и выглядывает из кухни:
– Мама?
По голосу слышу, что Женя паникует.
– Что за удивление в голосе, зайка?
Я шагаю в коридор.
– Здравствуйте, – произношу отвратительно вежливым тоном.
Но, если честно, эта женщина мне сразу не нравится. Как и я ей. И если я удерживаю маску благовоспитанного мальчика, то она особо об этом не заботится.
Резко меняется в лице, окидывает быстрым цепким взглядом с головы до ног. Затем складывает руки на груди, тихо цедит:
– Та-а-ак. Это кто?
Обращает взгляд к застывшей Жене. Я тут же начинаю беситься от этого неприкрытого негатива и пренебрежения. Почему она ведет себя так, как будто все обо мне знает?
– Это Ярик, мам. Ярослав. Мы вместе проект делаем.
– По социологии?
– Да.
– Ясно, – женщина расцепляет руки и нервно взбивает волосы, – фамилия у Ярослава есть?
Не сдерживаю сарказма:
– Как у всех людей, имеется. Шмелев.
Она прищуривается, снова сканирует меня с ног до головы. Спрашивает:
– Шмелев Дмитрий – твой отец?
Киваю, не сводя с нее глаз. Боковым зрением вижу, что Гольцман волнуется, обхватывает себя за плечи. По лицу ее матери неясно, радует ее или, наоборот, огорчает информация о моих родителях. В любом случае она недовольна самим фактом обнаружения меня в своей квартире.
– Женя, – наконец выдает она стальным тоном, – можно тебя на секунду?
– Мам!
Я протягиваю руку, касаюсь Жениного плеча, отчего она вздрагивает. Едва ощутимо, но я вижу, учусь читать ее. Чуть сжимаю пальцы и говорю:
– Не беспокойтесь, я уже ухожу.
– Неудивительно, – фыркает ее мать.
В который раз за последнее время торможу свою агрессию, лишь медленно опускаю веки, чтобы сморгнуть злую пелену. Обращаюсь уже к Жене, понизив голос:
– Я буду ждать внизу.
Обуваюсь под неусыпным контролем ее матери и беру с вешалки куртку:
– Приятно было познакомиться.
На самом деле даже не собираюсь притворяться, что в этих словах есть хоть крошечная доля правды.
– Ничего не забыл, Ярослав Шмелев? – ядовито интересуется она. – Чтобы не возвращаться.
– До свидания.
Прикрываю за собой дверь и отчетливо слышу, как она кричит:
– Ты в своем уме вообще?!
Заставляю ноги двигаться, а легкие – раздуваться и опадать. Пытаюсь понять. Я ее оставил сейчас зачем? Чтобы сделать еще более уязвимой? Я не гений, но и не дебил, что бы Гольцман ни говорила, вижу, что ее мать – это лютый тиран и абьюзер. К сожалению, в полиции доказательства морального насилия никак не предъявить. Синяков оно не оставляет. А вот шрамы на нежной душе – очень даже. Даже удивительно, что Женя только голодом себя морит, а не таблетки глотает. Я бы с такой мамочкой давно откинулся.
Нервно расхаживаю перед подъездом. Я, конечно, сказал, что буду внизу, но вдруг она не выйдет? Что, если ей сейчас там плохо, а я ушел? Может, вернуться? Просто проверить, в порядке ли Женя. Останавливаюсь около двери. От души пинаю ее. Черт, не знаю, что делать. Может, позвонить?
Достаю телефон из кармана. Отвлекаюсь на непрочитанные сообщения от Тита:
Быстро набираю ему сообщение и ухмыляюсь, получив незамедлительный ответ.
Только собираюсь поинтересоваться, при чем тут отец, как слышу писк домофона. Из подъезда вылетает Женя. Куртка распахнута, лицо заплаканное. Несчастна и все же прекрасна. Ее бы схватить, защитить, любить всей душой до скончания веков, надеясь хоть на легкий взмах ресниц в ответ. Черт, от этой романтической чуши аж голова тяжелеет.
– Женя! – окликаю, потому что она меня не видит.
Она вскидывает на меня воспаленный взгляд. Глаза красные, полные слез. Демоны рвутся наружу, беснуются, лязгают зубами. Ее обидели! Ее до слез расстроила, блин, собственная мать!
Делаю несколько быстрых шагов и заключаю ее в объятия. Гольцман всхлипывает мне в грудь. Изо всех сил прижимается лицом к толстовке и дрожит.
– Маленькая, ну ты чего? Все в порядке.
