До моего дома доходим пешком. Живем мы не так уж далеко, да и проветриться нам обоим не мешает. По большей части молчим. Оба перевариваем какие-то свои мысли. Я думаю в основном о том, что хочу выдернуть Гольцман из того стерильного ада, в котором она живет. Как это сделать – я даже примерно не представляю. Но точно знаю, что дома с матерью ей плохо.
– Что она тебе сказала? – вырывается у меня как будто против воли, когда мы уже почти подходим к моему дому. Немного не дотерпел.
– Яр, я бы не хотела говорить.
– Что-то обо мне?
Вопрос эгоистичный, но мне необходимо знать. Боюсь, что Женя заупрямится, но она все же отвечает:
– О тебе в том числе. Но преимущественно обо мне.
Черты ее лица делаются жесткими, зубы сжимаются, взгляд становится злым и болезненным. Тут, наверное, мне бы заткнуться, но я зачем-то снова открываю рот:
– Было что-то о том, что мы ночевали вместе?
– Было и такое. Яр, честное слово, – Гольцман поджимает губы, – не хочу об этом вспоминать. Потом, ладно?
– Ладно, – на этот раз соглашаюсь легко, испытывая угрызения совести за то, что надавил.
И снова чувствую оголтелую, безумную злость на эту женщину. В голове тысяча предположений, что она могла сказать моей Жене, одно хуже другого.
От удивления громко хмыкаю и качаю головой. Моей Жене. Присвоил, значит, уже. И сам от себя скрыл.
– Ты чего? – с подозрением интересуется она, когда заходим в лифт. – Какой этаж?
– Десятый.
Гольцман жмет кнопку и смотрит на меня. Воздух вокруг нас густеет. Кажется, напряжение между нами можно руками брать и по карманам распихивать.
Двери закрываются и как будто тем самым обрезают поводки у моих демонов. Двигаюсь вперед, не отрывая взгляда от Жени. Она сглатывает, пятится, пока не упирается спиной в стенку лифта.
– Ярик, – выдает сдавленным шепотом.
Конец фразы я уже хватаю губами и нетерпеливо втягиваю в себя. Мое имя, произнесенное ее голосом, юркает мне в рот и тут же всасывается в кровь. Забываю, кто я такой и что тут делаю. Целую Женю. И понимаю, что в эту секунду это мой единственный смысл жизни.
Когда она резко отстраняется и подныривает под моей рукой, я теряюсь. Она стоит в коридоре, я все еще в лифте. Смотрю на нее мутным взглядом. Растерянно сую руки в карманы куртки и нащупываю электронную сигарету. Ого. Когда последний раз я курил? Вчера? За то время, что мы были вместе, о никотине я даже не вспомнил. Более того, и мой организм тоже не подал ни единого знака.
Ошарашенный, я наконец тоже выхожу в коридор. Работает дурацкое обещание, которое я дал себе, кажется, вечность назад? Или я просто так сильно сфокусировался на Жене, что забыл обо всем? Хорошо ли это?
Непослушной рукой достаю из кармана ключи и открываю общую дверь, а потом, как в тумане, и свою квартиру.
– Приперся, блудный попугай?! – в ту же секунду кричит из комнаты дед.
– Де, я не один!
Слышу, как слишком бодро и поспешно он собирает себя с кресла и выплывает в коридор.
Тяну за собой Женю, и она наконец переступает порог. Смотрит на деда испуганно. Закидываю руку ей на плечо, потом нахожу ладонью шею и коротко сжимаю. Даю понять, что я рядом.
– Епрст, – выдает Де скороговоркой, когда видит Гольцман, – какая красивая!
Женя издает тихий смешок и говорит:
– Здравствуйте! Вы тоже очень привлекательны.
– Все, Ярик, уходи, – скрипит дед, облокачиваясь на трость, – ты тут лишний.
Я фыркаю и скидываю ботинки:
– Мечтай! Она моя, Де.
Он смеется, а я поворачиваюсь к Жене. Как раз чтобы поймать ее удивленный взгляд. Приподнимает брови и одними губами переспрашивает «моя?». Пожимаю плечами и самодовольно усмехаюсь. А разве нет?
Втроем идем на кухню. Дед почти не опирается на трость, передвигается ловко. Я посмеиваюсь. Этот старик умеет притворяться, когда нужно. Как только в квартире появляется хорошенькая девушка – вот, пожалуйста, самый бодрый в мире человек.
– Как вас зовут, барышня? – спрашивает медовым голоском, отставляя в сторону свою палку и порхая по кухне как мальчишка.
Я, не сдерживаясь, смеюсь в голос. Очень радостно видеть его таким. Гольцман стреляет в мою сторону глазами и охотно включается в игру:
– Женя. А вас?
– Иннокентий Петрович, – он берет ее за руку и касается кисти сухими губами.
– Де, – с притворным возмущением забираю Женькину руку, – ты прям при мне постыдился бы!
– Видите, Женя, как он вас ревнует! А притворялся, что грозный и все ему нипочем.
Она смеется. Очень искренне. Невольно любуюсь, как она щурится и чуть откидывает голову назад. Русый хвост качается из стороны в сторону, поддаюсь порыву и ловлю его кончиками пальцев, перебираю легко. Улыбаюсь Жене. Наконец вижу, что она расслабилась и забыла про свою мать. Пусть и ненадолго. Мы садимся пить чай, и Де травит свои любимые байки, рассказывает про свое детство, а потом про мое. Понизив голос, в красках описывает, как мне на катке руку порезали лезвием конька. Женя послушно ахает, удивленно округляет глаза. Хватает меня за ладонь и изучает тонкие белые шрамы на пальцах.
– Еще немного, и пришивать пришлось бы.
– Де, не пугай, не так уж страшно было.
