Я глажу ее по волосам, по спине, стараюсь окутать своей заботой. Всей, которая только есть у меня. Жаль, что ее не так уж много.
– Женя, – почти баюкаю голосом, – Женька, не плачь, ты замечательная, ты умничка, тебя только хвалить и обнимать надо, заботиться, тебя ругать нельзя, не за что.
– Ярик, – она снова всхлипывает, – это было так ужасно.
Могу только крепче стиснуть ее руками:
– Я знаю, маленькая. Знаю. Скоро пройдет, чуть потерпеть надо.
– Она такие вещи говорила, просто кошмар! – Гольцман качает головой и бодает меня лбом в грудь.
Я ладонями обхватываю ее лицо, с усилием отрываю от себя. Смотрю в страдальческие глаза.
– Женя, эти слова – они не про тебя вовсе. Они про нее все, понимаешь?
Она только жмурится, нежная моя девочка, отчего несколько слезинок скатываются по ее щекам. Все внутри горит. Убил бы. Прямо сейчас, ни на что бы не посмотрел, просто уничтожил бы тварь. Как глубоко она ей в голову залезла, просто удивительно. И я предельно ясно понимаю, что это не просто подростковая истерика. Это – результат морального насилия. Как защитить? Как сберечь?
Целую Гольцман в губы, в нос, в заплаканные глаза.
Шепчу беспорядочно, постепенно слетая с катушек:
– Женя, маленькая, не плачь, пожалуйста. Ты самая лучшая, таких нигде больше нет. Я с тобой, моя хорошая.
Она поднимает голову, тянется ко мне за лаской, и я целую ее идеальные губы, глажу по щекам, жадно втягиваю ее запах. Когда чуть успокаивается, я говорю:
– Пойдем?
– Куда?
– Куда хочешь. В кино или гулять. Или ко мне, я тебя с дедом познакомлю. Или к Титу, в приставку играть будем.
– Можно все сразу? – неуверенно улыбается Женя.
Я радостно киваю. Что хочешь, только не плачь, кто бы знал, что меня на осколки разбивают плачущие женщины. Или не все? Только Женя? Господи, да когда же я перестану задавать себе тупые вопросы, ответы на которые и так уже знаю. Я увяз, я влип, я пойман. Эта маленькая девочка сковала и обездвижила меня. Когда-нибудь должно стать проще. Ощущая, как в районе грудной клетки заворачивается тугой круговорот, я поднимаю голову вверх. И зря. На седьмом этаже в окно кухни смотрит на нас ее мать. И вряд ли любуется.
Решительно беру Гольцман за руку, и на этот раз она свою не отдергивает. Понимаю, что нуждается в поддержке. Надеюсь, что именно в моей. Будь рядом Долин, она бы тоже так сделала? Бросаю на нее ревнивый взгляд. Сам придумал, сам себя раздраконил, класс. В чужой помощи вообще не нуждаюсь. Несмотря на свои эмоции, понимаю, что это глупо. Не была бы она с Антоном. Кажется, Женя хочет быть именно со мной. По крайней мере, сейчас.
Бледная, заплаканная, сосредоточенно шмыгает носом, о чем-то думает. Я притормаживаю и разворачиваю ее к себе. Не забочусь о том, что мы застыли посреди дороги. Застегиваю куртку, натягиваю ей на голову капюшон. Спрашиваю насмешливо:
– Где шапка, Гольцман?
– Торопилась, – пожимает она плечами.
Я наклоняюсь и целую ее. Она сначала подается вперед, а потом резко назад. Вертит головой, заливается краской:
– Ярик! Ну люди же.
Снова подтягиваю ее ближе к себе, положив руки на плечи.
– А что такое? Ты стесняешься?
– Да мы же… прямо на дороге, – бормочет Женя и как будто в процессе сама теряет веру в свои слова, улыбается мне несмело, – нет. Не стесняюсь. Не стесняюсь тебя. Мне просто в целом неловко. И я не люблю вот так мешать кому-то.
Ничего не могу с собой поделать, ухмыляюсь самодовольно, снова наклоняюсь и целую. На этот раз она не отталкивает, отвечает мне. С ума сойти, как мне нравятся ее нежные губы.
Проходящая мимо толпа школьников гудит одобрительно. Выкрикивают какие-то дурацкие шутки, поощряют, дураки малолетние.
Женя прерывает наш поцелуй и снова вспыхивает:
– Вот, я же говорила!
Упирается лбом мне в грудь. Я обнимаю ее обеими руками и смеюсь:
– Женя, ты такая милая!
– Раньше ты бы сказал, что я душная, – бормочет неразборчиво.
– Я думал, мы с этим разобрались. Я же извинился.
– Да, просто никак не привыкну.
Она поднимает голову и смотрит на меня своими огромными глазами. Почему мы раньше столько ругались? Никак не могу вспомнить.
Неожиданно спрашиваю вслух:
– Почему мы все время ругались?
Гольцман смеется, прикрывая глаза. Потом снова бросает на меня какой-то пронизывающий взгляд:
– А ты не помнишь?
– В смысле?
– Не помнишь, из-за чего первый раз сцепились?
Я озадаченно хмурюсь, а она улыбается почти торжествующе. Сама берет меня за руку и тянет вперед. Говорит:
– Подумай, Шмелев. Может, что придет на ум.
– Ты меня заинтриговала.
– Ага. Прикинь, заучка и такое умеет! – явно троллит меня, смотрит весело.
Качаю головой и тоже не сдерживаю улыбки. Не знал я раньше, что она может быть такой. Смешной, иногда дерзкой, проницательной, очень нежной, такой манящей и до одури красивой. Желанной. Я, наверное, умом тронулся. И понять не могу, когда это произошло.
– Куда мы идем? – прерывает мои размышления Женя.
– Давай сначала к деду зайдем, Тит писал, что он волнуется.
– Давно не был дома?
– Давненько, – уклончиво отвечаю я.
