Когда-то же будет, обязательно случится так, что закончится это тяжелое дыхание, боль и затертости мозольные от вечного понуждения и ощущение безвозвратно улетающего времени. Когда-то будет так – покой и свет останутся. «В доме Отца Моего обителей много», вот в какой-то из обителей… В других, наверное, иное – сверкающие в темноте разноцветные шары на елке. Или брызжущая фиолетовыми искрами где-то за спиной шаровая молния, вызывающая страх, восторг и невозможность обернуться, которую все же надо преодолеть. Но сейчас мне больше по душе это желтоватая лучистость.
2.
Первым делом, не успев войти, он с умиротворенным урчанием извлек из-под запотевшего стеклянного колпака свежие круассаны. Интересно, он действительно вечно голоден или это его стиль в общении со мной? Хотя вряд ли, притворяться так невозможно.
– Несмотря на обилие разных приспособлений для извлечения радости, радости в жизни, увы, больше не становится, – Писарро явно был настроен за едой вести со мной философский диспут.
– Глубокомысленное заключение… Нет, ну в самом деле, что за дурацкая привычка постоянно сидеть вполоборота?
Чуть поворотясь в мою сторону и задрав бровь, вытаращил на меня свой фазаний глаз, совершенно невозмутимо при этом продолжая жевать.
– Еще и жевать, – уже более примирительно закончил я.
– Кто виноват, что местный повар готовит лучше всех поваров вместе взятых на побережье, – в доказательство он предоставил наполовину съеденный круассан, показывая мне его, как будто знакомя.
– Лесть никогда не была тебе к лицу.
– Я знаю, – грустно вымолвил он, – Зато она незаменимый помощник в деле добывания хлеба насущного.
С этими словами он отвернулся и продолжил свою трапезу.
– А радости в жизни больше и не станет, – опять с набитым ртом, так что я с трудом разбираю его слова, – Но и меньше тоже. Существует эээ… теория (органично встраивая и перемежая отдельные фразы звуками пережевывания пищи и по степени органичности в этом вряд ли кто-либо смог с ним соревноваться), по которой радости и страдания в мире во все времена (хруст и причмокивание) одно и тоже количество.
– Вообще или на душу населения?
Он на мгновенье замер с набитым ртом. Не буду отрицать, мне эта его привычка застывать периодически с набитым ртом нравилась, и я иногда в разговоре с ним заранее из нескольких вариантов продолжения дискуссии выбирал тот, на который ожидаемой его реакцией будет именно это трогательное замирание. Потому, что тогда только бывало заметно, как уголки губ его кривятся, из последних сил сопротивляясь желанию расплыться в улыбке.
– На душу, конечно же. А если вообще, разве мог бы тогда я почувствовать всю прелесть этих круассанов, ну что ты.
– А мне кажется, вообще, если бы, как ты говоришь на душу, то твои страдания от несварения желудка навечно отучили бы тебя от обжорства.
– Давай поупражняйся, – еле слышно проворчал Писарро, допивая свой кофе, – Тебе полезно перед схваткой.
Мода на двойников пошла с Ника. Ник двуязычный называли его. Так вот, с его легкой руки лекторы стали обзаводится двойниками. Логика здесь проста – двойник делает за тебя твою работу и под твоим именем. Аналог литературного негра. Заказчик, если узнает что работает двойник, конечно может скорректировать гонорар, но это если узнает… А так каждый из многочисленных заказчиков уверен – твоими усилиями, конечно – что это именно он номер один, и с ним ты работаешь лично. Я долго не соглашался заводить двойников и тогда, когда лекторы класса гораздо ниже моего имели уже по два или три двойника, я по старинке отдувался сам.
Но когда Писарро, мой агент, а по совместительству еще и друг (или наоборот), объявил мне, дожевывая очередной взятый с моей тарелки бутерброд с гусиным паштетом, причем не в завершающей стадии дожевывания, но где-то на самом пике этого процесса, в привычной ему манере маскировать и помещать самое важное под прикрытие банальных несуразностей и объявлять мне судьбоносные новости, создавая при этом видимость занятости какой-либо чепухой, причем, чепуха эта выставлялась им, ну уж по крайней мере, более важной, чем все судьбоносности вместе взятые. К примеру, рассматривая внимательно неизвестно откуда взявшийся листок бумаги, вдруг ставший отчего-то подозрительно важным для него, пыхтя и с тщательностью хирурга очищая при этом от кожуры апельсин, и в промежутках между отламыванием и закидыванием в рот увесистых долек, передавая нечленораздельно мне суть вещей, к которым я вынужден, затаив дыхание и заглядывая ему в рот, стараясь превращать отрывистость в целостность, трепетно вслушиваться.
