Так вот, когда при всех описанных выше обстоятельства, он объявил, что мир меняется, кризис нарастает и в этих условиях уже несколько наших постоянных клиентов, кто, намекая, а кто и открытым текстом озвучили, что в каких-то второстепенных схватках при условии благоприятного исхода, готовы закрыть глаза на участие двойников, я сдался. Ну что ж, пусть так. Придется смириться с тем, что в моем достаточно плотном графике должны будут добавиться два пункта – ежедневные по часу с утра и с шести вечера натаскивание двойника.
– И соответственно выпрашивают себе за это тридцатипроцентную скидку.
– Решай сам, ты мой агент.
– Ну, я обязан проинформировать (с некоторой обидой в голосе и следом тише уже, как будто про себя), – Ты мой агент, хо-хо-хо.
Он сидел на открытой террасе спиной к морю, сцепляя и расцепляя на столике толстые загорелые пальцы рук, а я сбоку от него наблюдал за очередным гвалтом группы чаек на берегу и пытался разглядеть, что они не поделили в этот раз. Попутно старался не упустить хотя бы половину из того, что изливал из себя убаюкивающим голосом в фирменной своей привычке к частым ответвлениям от основной мысли и, раз за разом оступаясь и довольно подробно и обширно освещая примыкающие к основным смежные вопросы. Возвращаться же в исходную точку он не спешил, а когда все же делал это, каждый раз с небольшим смещением, и в итоге нескольких таких отвлечений с разъяснениями оказывался достаточно далеко от первоначальных областей. По этой причине следить внимательно за всеми поворотами и изгибами его мысли было делом непростым и утомительным. Высказывая ему конечно с некоей долей присутствия критической интонации про эту его неуемную страсть к ответвлениям, получал каждый раз неизменный ответ, что в этом и состоит главное лекторское искусство и мне, вместо того чтобы укорять, стоило бы поучиться. И сейчас, понуждая себя не слишком выпускать из внимания все, что изрекал мой визави, мне казалось, что небольшую помощь в этом мне оказывало то, что я периодически отрывал свой взгляд со спины Писарро, перенося на чаек. В такт его речи и движению пальцев складка его рубашки в крупную бело-голубую полоску на спине между лопатками провисала и натягивалась вновь.
– Ты слышишь, что я говорю? За прошлый месяц пять случаев покушения на лекторов. Три из них удачные. Из самых крупных – Морган. Огласки пока не предают, схватки будут продолжать его двойники, но сам понимаешь. Империя Моргана была в первом десятке. Я это к чему, может тебе ненадолго отойти от дел? А еще лучше уехать. Подумай.
Я промолчал. За то время пока мы работали вместе, я изучил его привычки, когда ему было все ясно, он плел кружева, громоздил надстройку за надстройкой, в общем, делал все, что бы ясность чего доброго не передалась его собеседнику, владеть этой ясностью была целиком его прерогатива. Но когда вдруг он оказывался чем-то озадачен, то цепляя на себя маску вымученного энтузиазма, переводил разговор на другие предметы. Вот как сейчас, отпил вино, крякнул от удовольствия, покрутил бокал, посмотрел через него на солнце, и со словами:
– И все таки это не Шато Брион 92 года, – вздохнул и допил медленно до последней капли, запрокинув голову и высоко подняв бокал.
– Ты тот еще знаток.
Почём я знаю, отчего одни люди встречают других и не проходят мимо, прибиваются один к другому, пасутся рядом. Вроде бы с виду совершенная бессмыслица, никаких условий для столь длительного симбиоза и быть не может, но однако они рядом. Шарлатаны прорастают сорняками подле ученых, откровенные врали вдруг заводят дружбу с патологически честными людьми, скромные ботаники затёсываются в друзья к душам общества, развратным самовлюбленным субъектам, мажорам и ловкачам. Люди, ценящие более всего душевное равновесие, по какой-то роковой усмешке судьбы обзаводятся знакомцами или даже вторыми половинками крайне внутренне неуравновешенными и регулярно их из этого состояния выводящими. Не подозревая при этом, что именно эти выведения их из равновесия придают состоянию уравновешенности дополнительную ценность и по этой причине жизненно им необходимы.
Оглядывая его изрядно поредевшие на макушке волосы (стареешь дружок):
– Сколько мы с тобой уже вместе?
– Пятнадцать лет, – подняв руку, погладил себя по лысеющей макушке, – ну да что поделаешь. Как говорил старина Кант время придет и трава пожелтеет, даже если лето было холодным и дождливым.
