Его тяжелый взгляд перемещался с потолка на стол, окно, тумбу, собственные ноги. Поставленная в тот же самый тупик, в котором стоял он, и примерив на себя его растерянность, я положила руку поверх его ладони.
– Возможно, тебе удастся найти решение, – предположила я. – А пока не накручивай себя, отвлекись. Позже хорошая мысль сама придет тебе на ум.
Губы Юровского изогнулись в тусклой, но подающей надежды улыбке.
– Я скучал по тебе, Нина.
Шумно выдохнув, я кивнула. Голос отчего-то пропал. Долгие минуты мы провели в тишине, погрузившись каждый в свои думы.
– По поводу твоих вымоченных валенок, – вспомнил он. – Знай, что если кто-то донимает тебя, если кто-то обижает тебя, я всегда приду на помощь. Ты не одна, тебе нечего бояться.
– Спасибо, – откликнулась я. – Но я не боюсь. Знаешь, из-за чего я попала в лагерь?
Андрей смешался.
– Тебя осудили за антисоветскую пропаганду – это все, что мне известно. – Он поднял на меня внимательный взгляд. – И это все, что ты рассказываешь о своем аресте другим заключенным.
– Я повздорила с Громовым, министром госбезопасности. Его не устроило, что я отказалась пополнять ряд его любовных трофеев.
Дыхание моего гостя участилось. В его глазах отразились тоска и беспомощный гнев.
– Нина, мне очень жаль, – выговорил он.
Андрей обхватил меня и притянул к себе, положив мою голову на свое плечо. Какие там мечты о фельдшере! Даже самая яркая фантазия не может превзойти запах и мягкость настоящего мужского тела.
— Этот выродок тронул тебя? – произнес Андрей прямо над ухом.
– Нет! – вспыхнула я. – Мне удалось вырваться и убежать.
– Что? Ты убежала? Это шутка?
– Да какая шутка… Что же мне, по одному его требованию юбку задирать? Пошел он к чертовой матери со своими хотелками! Я ему еще врезала, чтобы впредь не распускал руки…
Юровский громко расхохотался.
– Ему повезло, что у тебя не было под рукой тачки.
– Я бы предпочла нож или пистолет.
Андрей снова засмеялся, хотя я не шутила.
– Вот так совпадение. – Он озадаченно взъерошил себе волосы. – И меня сослал на эту стройку Громов.
– Ты что, тоже ему приглянулся? – вскинула брови я.
– Наоборот. Начальник меня недолюбливает.
– За что?
– За чересчур лояльные взгляды… С Безымянлага взял меня под прицел. Ему на меня тамошний особист майор Пинчук стукачил. Я переводил заключенных специалистов на бесконвойный режим, утеплял бараки, в то время как бюджетом это не было предусмотрено, сводил на нет ночные шмоны, отменял наказания за мелкие преступления. Громов посчитал, что я превышаю должностные полномочия, что я слишком самоуправен, а потому и услал меня на Крайний Север – все обдумать и переставить приоритеты. Сказал, что если исправлюсь, он похлопочет о моем повышении.
– Но ты, судя по всему, неисправим, – сказала я.
– Да, тяжелый случай, – ответил он.
Его пальцы прошлись от плеч к талии и, не встретив сопротивления, уверенно обхватили поясницу. Взмыла вторая рука, образуя вокруг меня кольцо. Вот оно! Тот самый покой, та самая неуязвимость, это необыкновенное ощущение, когда ты не одинок.
Спустя почти две недели после обморожения мои ноги восстановились, волдыри высохли. Температура тела стабилизировалась, кашель прекратился, досаждал лишь слабый насморк. Пора освобождать кровать в больничной палате, ставшей мне родной, и возвращаться на жесткую шконку в общей зоне. Пора снова справлять нужду при других женщинах и мыться в тазу, а не в душе, пора вставать к злосчастному окошку, у которого толпятся зверски голодные, агрессивные люди. Но больше всего я расстраивалась из-за того, что Андрей больше не сможет приходить ко мне после отбоя.
– Завтра тебя выпишут, – сообщил Юровский без каких-либо эмоций, крутя в руках чайную ложку. – Ты поправилась.
В два часа ночи, побив рекорд за все время моей болезни, он ушел домой.
В лагерях вели разные войны. Войны голода и жизни, недугов и здоровья, жестокости и справедливости, унижения и самоуважения; здесь завязывались конфликты чекистов и каэров, противостояния уголовников и фраеров, междоусобицы среди придурков. Была еще одна война – сук и законников, или красных с черными. Опасная, кровопролитная, знаменитая неожиданными ударами, вездесущая война, которая в последние годы набирала обороты во всех лагерях Советского Союза. Законники свято чтили воровские понятия, они презирали ссученных – за то, что те шли на уступки начальникам, укрепляли с ними дружбу, натягивали лживые маски людей, вставших на путь исправления. Они считали своим священным долгом вытравить поганую породу точно так же, как и их враги поставили себе цель истребить черных, покончить со старыми традициями.
С недавних пор криминальный мир раскалывался и в первом лагпункте. Краски сгущались, пока Баланда – главный из сук – ласково называл эмвэдэшников погонами, шутил с конвойными, командовал на стройке, подгоняя зэков по собственной прихоти, и к тому же умышленно повышал в глазах народа авторитет полковника, называя его исключительно по имени-отчеству.