После отбоя ко мне под одеяло забралась Наташа. Я стала ворчать, что пора спать, и что ей вообще могло понадобиться в столь поздний час? Но к моему плечу внезапно прикоснулось ее лицо – размякшее, горячее и мокрое от слез. Я замешкалась на секунду, а затем повернулась и обняла ее. Наташа тихонько содрогалась от рыданий. Она не всхлипывала, не стенала и не шмыгала носом, она научилась за последние годы мастерски конспирировать истерику, так чтобы никто из соседок ничего не заподозрил.
Мы спрятались под одеялом с головами. На моей майке растекалось влажное пятно. Я машинально гладила Наташу по макушке, рукам, спине, она же прижималась теснее, будто мне было под силу избавить ее от мук.
– Расскажешь, что стряслось? – прошептала я.
Она решительно замотала головой. Я снова принялась убаюкивать ее. Нос Наташи забился, она дышала ртом. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем ее судороги ослабли, оставив после себя лишь легкую дрожь.
– Прости… – Она промокнула краем пододеяльника опухшее, сопливое, соленое лицо. – Мне это было нужно. Груз снять, понимаешь?
– Понимаю, – сказала я, достав из-под подушки сухой носовой платок и протянув его ей.
– Что-то я психанула из-за перевода на общие, – прогундосила она и прочистила горло. – Эти две недели на кухне были сказочными. Лучшими за мой срок.
– Понимаю, – повторила я.
Под одеялом стало очень жарко и душно.
– Мы подружились с девочками, и вообще, – продолжила Рысакова, хотя на кой черт мне сдались ее пояснения? И без того все было ясно. – Я даже с Ильиничной нашла общий язык. Правда, она сперва исподтишка следила за мной, искала подвоха и все спрашивала, как там ее Нинка в санчасти – окочурилась уже или ничего, поправляется… Скучала она по тебе, это было видно. Но потом она сменила гнев на милость и один раз улыбнулась мне.
– Улыбка у Ильиничны – она на вес золота, – согласилась я.
Вспомнилось, как однажды я спасла блюдо, предназначенное кому-то из придурков. Ильинична в тот день встала не с той ноги и, поставив картошку жариться, благополучно про нее забыла. Когда она увидела меня аккуратно перемешивающей румяные дольки, вдруг расхохоталась и выдала: «Эвона как, а я-то думала, у тебя руки из сраки растут».
Рысакова утерла последнюю слезинку. Она успокоилась, она вернула себе самообладание, однако ее безмолвная удрученность все еще была невыносимо громкой, буквально оглушительной.
– Я замолвлю за тебя словечко полковнику, когда он в следующий раз зайдет на кухню, – пообещала я. – Может, подберет тебе какое-нибудь место.
Наташа задумалась.
– Между вами ведь что-то есть, да? – немного погодя поинтересовалась она. Ее голос потерял былую тоскливость и посерьезнел. – Между тобой и Юровским?
Меня застигли врасплох. Я открыла, потом закрыла рот.
– Ладно, можешь не отвечать. Что тут скажешь… Я давно поняла. Тебя быстро забрали с общих, влепили кучу льгот. Шуба-то у тебя какая нарядная, такой и Оля не носит. С прокурорской комиссией ты ходила на проверку склада – а Круглова, между прочим, к инспекторам не допустили. Стенгазету, в которой тебя объявили мастырщицей, сорвали за каких-то четверть часа, и редакции сделали выговор, им пришлось за пару часов сверстать новый выпуск. А это отморожение!.. Ты лечилась в одиночной палате, профессор Пономарев взял твое лечение под личный контроль, в то время как он оперировать в больнице должен! Евдокимов с тобой осторожничает, присматривается к тебе…
– Наташа, – испугалась я, – а еще кто-нибудь… понял?
Сердце мое заколотилось.
– Не имею понятия, – без заминки сказала Рысакова. Похоже, не врала.
– У тебя никто не спрашивал?
– Нет, не спрашивал, – отозвалась Рысакова. – Но если спросят, посоветую засунуть свой длинный нос куда следует.
– Эй, пробитый!
Раздался заливистый свист. Я подняла голову и выглянула в окно.
Урка из стаи Баланды по кличке Морж сидел на бочке, задрав ногу. Массивный, упитанный, с широкой щелью между передними зубами, он действительно походил на настоящего моржа, впрочем, прозвище получил не из-за внешности. Как-то раз за игрой в карты вор поставил на кон фигуристую Любашу, которая шибко нравилась его сопернику. Проиграв, он был обязан привести девушку в качестве расплаты, что не особенно-то его беспокоило, поскольку, как я уже упоминала, Морж был весьма крупным детиной – и действовать он, разумеется, собирался отнюдь не уговорами. Но Любаша тоже была нехилой. Она влепила паршивцу смачную затрещину, а затем отлупила его подвернувшейся под руку метлой, после чего он, весь в ссадинах, живо ретировался. А прийти к победителю с пустыми руками, не выполнив условия договора, – это серьезный поступок в местах не столь отдаленных, за него всегда заставляют расплачиваться. Наказание Моржа было суровым: его выставили из барака вон на целую ночь. На дворе тем временем стояла зима. Снегопад, стужа, ветер – у этого парня не было никаких шансов, он был обречен околеть насмерть. Каково же было удивление заключенных, когда он утром постучался обратно: живой, здоровый, разве что посиневший немного…