Законники, или, как они сами себя именовали, честные воры, жили в отдельном бараке, расположенном вдали от жилища красных. Начальники разделили Мясника и Баланду, точно двух доминантных кобелей, и блюли, как бы агрессивные псы не перегрызли друг с другу глотки. Черным, как и всяким гулаговцам, тоже приходилось работать, но они, как правило, занимали должности бригадиров, нарядчиков и учетчиков. Так урки уклонялись от тяжелого труда и мотали срок за счет чужой выработки – иначе говоря, не усердствовали ради ненавистной им власти.
Однако они были неуправляемы, своенравны, непредсказуемы. Словно дикие животные, запертые в тесные клетки, они спокойно повиновались своему тюремщику ради лакомого куска, но время от времени обнажали смертоносные клыки, дав ему понять, что он им не хозяин. Так случилось и сегодня. Поднялся шквальный ветер; он нападал на шедших по улице людей, опрокидывал стенды у КВЧ, срывал растяжки с лозунгами на стройучастках, раскачивал деревья, пытаясь переломить им хребет. Посмотрев в окно, черные пришли к выводу, что наружу лучше не выходить, – и плевать, что об этом думает начальство.
Они и в столовую не явились – отправили за завтраком одного из своих, Колю Психа. Нет, Коля не отличался буйным поведением и был ментально здоров. Он получил прозвище за то, что ловко откосил от армии: прикинувшись психбольным, Коля получил у докторов соответствующую справку.
Псих пробился вне очереди к моему окошку, растолкав других людей.
– Мы не даем еду на вынос, – возмутилась я в ответ на требование собрать завтрак его соседям.
– Че, бля? – не догнал Псих, сверкнув стальными коронками на передних зубах.
– Паек выдают либо лично в руки, либо бригадиру, – объяснила я погромче. – И есть нужно в столовой.
Он ощерился, а потом распахнул телогрейку и с косой ухмылкой показал мне торчащую из внутреннего кармана заточку. За моей спиной звонко стукнулась об пол миска.
– Батюшки! – охнула Ильинична, прижав ко рту ладонь.
Скрывая тряску в руках, я накидала кашу по мискам, сложила хлеб и отдала все это добро Психу. Тот прожег меня предупреждающим взглядом, как бы намекая, чтобы я больше подобных трюков не вытворяла и вообще рот зазря не разевала, и потопал себе с подносом. Спустя 10 минут он вернулся, наглец, да с помощниками: за один присест не унес еду для всех.
Когда завтрак закончился, заключенных выстроили на перекличку. Перечисляя фамилии по списку и ставя галочки в блокноте, Круглов обнаружил, что в толпе не хватает свиты авторитета и, собственно, самого Ромы. Трудила сердито поправил шапку-ушанку на голове – законники упрямились не в первый раз – и приказал вохровцам привести отсутствующих.
Охранники пришли в волнение. Они знали, что ничего хорошего их в бараке черных не ждет, поэтому решили сбиться в кучу и двинуться всем вместе – так безопаснее, так есть шанс вернуться оттуда целехонькими или по крайней мере живыми. Как мне потом рассказывал Дьячков, проигнорировав запрет Круглова на стрельбу, солдаты ввалились в помещение с заряженными винтовками и скомандовали:
– На выход! Живо!
Урки лениво поднялись со шконок и подошли к ним. Походка у них была подчеркнуто неторопливой, развязной, небрежной. Мясник тем временем сидел на шконке по-турецки, с улыбкой воззрившись на солдат. Встав лицом к лицу с вохровцами, законники поплевали на пол и стремительно выхватили заточки. Охранники, хотя и предполагали такой исход событий, хотя и были вооружены, попятились назад, переглянулись и в итоге единогласно удалились. На вопрос Круглова, не оборзели ли эти черные, они лишь безучастно пожимали плечами.
Эшелоны гулаговцев увели на общие. Воры остались на базе. Круглов ринулся к Евдокимову – за советом. Особист Дужников под предлогом вызова в райотдел МГБ ретировался из лагпункта.
Черные начали кутить. Коля Псих послал знакомого расконвоированного фраера затариться спиртом у местной старухи в станке. Тот ловко пронес банки мимо пункта охраны и доставил их им прямо в барак. Блатные пили, орали матерные песни, рубились в карты, устраивали шуточные бои. Они подняли такой гам, что было слышно по всей режимной зоне. Налакавшись, они стали то и дело выползать на улицу, чтобы справить нужду. Мочились демонстративно, с чувством собственного достоинства. Словно желтая струя, хлещущая не в сортир, а в сугроб прямо на глазах у потрясенных обывателей, доказывала их абсолютную власть и вседозволенность.
Работники хоздвора не высовывались: мало ли что втемяшится в башку пьяному урке? Мало ли что он, отчаянный малый, натворит под градусом? Я бы тоже нипочем не высовывалась, если бы мне не понадобилось сходить на продовольственный склад. Я утопила голову в платке и, не глазея, просеменила мимо мужской жилой зоны. Меня заметил Батька – уголовник, который на воле настрогал 15 детей от разных женщин. Он как раз закончил поливать и еще не застегнул штаны. Нацепив на морду победоносный оскал, Батька принялся мастурбировать, не сводя с меня сального взгляда. Я прибавила шагу.