И сейчас Морж совсем не мерз, даже телогрейку распахнул. Посасывая самокрутку, он неотрывно наблюдал за Петей Зайцевым. Мальчишка бродил неподалеку со своим ведерком.
– Петушо-о-ок! – дозывался до него Морж и покатывался со смеху – булькающего, хрипловатого смеху.
Петя притворялся, будто не слышал. Но он слышал, конечно. Его нижняя губа непроизвольно выступила вперед от еле сдерживаемой обиды, на щеках заиграл стыдливый румянец. Делая вид, будто он не обращает внимания на издевки, подросток начал собирать снег.
– Побольше, побольше клади, а то не хватит, – веселился Морж. – И полотенце не забудь.
Я вспыхнула. Петя – нет.
Говорили, что опущенным иногда приказывают вымыть блатного после того, как тот закончит. Эта процедура завершала обслуживание представителя высшей касты, но главным образом она должна была унизить и без того униженного, смешанного с грязью человека.
– Поля! Эй, Полечка! – хохотал сука.
Петя не дрогнул, не откликнулся на присвоенное ему Мясником женское имя.
– Поль, зацени-ка, – Морж кивнул на кусок рельса, который недавно сам вдолбил в мерзлую землю. Петя зыркнул на железку и быстро отвернулся. – Позвони в колокол.
Так суки развлекались на досуге – дразнили законников, предлагая им звонить в колокол или выполнить иное мелкое поручение. То был своего рода обряд ссучивания. Если честный вор подчинился – значит, перешел на другую сторону, к чужим. Законники считали такое решение предательством и позже резали бывшего «соратника».
– Нет! – вскрикнул Петя истеричным голосом.
Морж лихо затянулся.
– Звони в колокол, дырявый, – повторил он, одновременно выпуская густой дым. – Не очкуй, мы тебя обижать не будем.
Петя воровато поозирался по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто из уркаганов болтовню Моржа, а убедившись, что свидетелей нет, он вскочил на ноги и рванул к мужской зоне. Красный ударился в дикий хохот.
Я отрешенно помешала макароны. Ильинична, причмокивая губами и водя пальцем по строчкам, внимательно читала вырванную из прошлогодней газеты страницу; она ничего не смыслила в политике и не слишком-то ей интересовалась, однако сейчас старательно пыталась в нее вникнуть, изучая статью про «историческую победу китайского народа» – то бишь про то, как коммунисты пришли к власти в Китае. За окном сгустились тучи и шел мокрый снег, иногда переходивший в дождь.
На кухню заглянул Круглов. Кашлянув, он сообщил, что меня вызывает к себе полковник. Ильинична спрятала газетную вырезку в ящик и поднялась, чтобы заменить меня у плиты. Брови ее недобро стянулись у переносицы.
На пороге дома Юровского я столкнулась с вольнонаемным культоргом Литюшкиным, он вообще был здесь частым гостем. Литюшкин не первый год метил на место заведующего КВЧ и был крайне разочарован, когда это место досталось лагерной жене начальника – актрисе, совершенно не умевшей, по мнению Литюшкина, вести культурно-просветительскую работу и воспитывать массы, тем более массы преступные. Судя по его недовольному лицу, исход разговора с начальником Литюшкина не устраивал. Он ничего не замечал вокруг, бубня себе под нос, и налетел бы на меня, если бы я вовремя не отскочила с его пути.
Я прошла в уже знакомую мне гостиную-переговорную. Юровский работал с документами за столом. Это была наша первая встреча с тех пор, как я выписалась из больницы. Сердце мое лихорадочно постукивало, суетясь в грудной клетке.
Что-то сосредоточенно записывая, он кивнул на диван. Я села и стала ждать. В камине тихо потрескивал огонь, распространяя по темной комнате слабый теплый свет. Дождь на улице усиливался. Прошло несколько минут, прежде чем Юровский отвлекся. Он отложил перьевую ручку, встал из-за стола и пересел ко мне на диван.
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался он, мягко ухватившись пальцами за мой подбородок. – Кашель прошел?
Я размякла и тут же забыла про все, что осталось за входной дверью: суровую Ильиничну, плачущую Наташу, угрюмого Петю… Весь мир в ту минуту сосредоточился на нас двоих и уместился в одной комнате.
– Прошел, – ответила я.
Считаные сантиметры разделяли нас. Я почувствовала его запах – тот самый запах, который исходил от него всегда, который пропитал весь его дом и который хранила моя больничная койка после того, как мы лежали в ней вдвоем. Помню, как мы улыбались друг другу в ночи, как я трепетала от то ли нарочных, то ли от случайных прикосновений, как между нами одна за другой рушились преграды, недомолвки, страхи и мы снова, сбросив чужие обличья, предстали друг перед другом самими собой – Ниной и Андреем.
Нашу безмолвную идиллию нарушил вошедший в дом Евдокимов. Юровский убрал руку. Меня штормовой волной выкинуло на берег, в реальность; полуживой рыбешкой я стукнулась о камень и рухнула в сухой песок. Начлагеря оставил на столе новую кипу документов и, предупредив полковника, что им нужно вылетать в Игарку через полчаса, удалился.
– Я позвал тебя по делу, – произнес Юровский, когда мы остались наедине. – Можешь сказать, что в первом лагпункте с запасами продовольствия?