– Склад пока полон, – отозвалась я. – А вообще, знаешь, с тех пор как Степанова перевели на общие, продукты стали уходить не так быстро.
Он встал, достал папиросу и закурил.
– Хорошо, – сказал он, меряя гостиную шагами, – хотя Степанов тут ни при чем. Эта тенденция появилась еще в марте, после приезда прокурорской комиссии. Страх – отличный барьер. Этого я и добивался.
– Что значит добивался? – не поняла я.
– Я сам пригласил к нам прокурорскую комиссию, – признался он, присев на край стола. – Буранов – мой старый знакомый. Познакомились много лет назад на фронте, под Сталинградом.
– Так это была всего лишь постановка?..
– И да и нет. Делегация приехала с официальным визитом. Но Буранов знал о наших проблемах. О гнили, о воровстве среди офицерского состава, о неразберихе в документах – все знал. От него нужно было немногое: вытащить недочеты наружу, припугнуть, потребовать с меня подробных отчетов а-ля «мы больше так не будем», а для Москвы написать положительную характеристику с какими-нибудь мелкими нарушениями.
– И что же? На самом деле отчетов «мы больше так не будем» никто в Москве не ждет?
– Почему, я буду слать их каждый месяц, отчитываясь об улучшении содержания заключенных. – Он затянулся и стряхнул пепел в стеклянную пепельницу. – Думаешь, лагерщики навсегда усвоили урок? Зарубили на носу, что их могут уволить, разжаловать? Как бы не так! Эффект от прокурорской проверки, к сожалению, весьма недолговечен. И если в центральных лагерях начальство перед ней начинает неистово откармливать людей, лишь бы уложиться в какие-никакие нормы, а после отъезда инспекторов все возвращается на круги своя, то в лагерях северных ситуация обстоит гораздо хуже. В Заполярье недоедают все от мала до велика, Нина. Рацион таежных начальников, как и рацион их подневольных, далек от того, что написано на бумаге, вот они и пытаются поживиться за счет заключенных. И не прошло бы и пары недель, как наши снова бы осмелели и стали сами себе хозяевами. Но воровство перешло всякие границы, я не хочу больше закрывать на него глаза. Мы не можем кормить строителей, как…
Он озадачился, подбирая слово.
– Свиней. – Я это слово давно знала.
Юровский кивнул, затушив папиросу.
– Мне нужна твоя помощь, – продолжил он, глядя на моросивший по сугробам дождь за окном. – Как нельзя кстати для тебя освободилась должность завскладом.
– Должность? Завскладом?.. – оторопело переспросила я.
– Да, я, кажется, так и сказал, – засмеялся Андрей, напомнив наш разговор о переводе на кухню. – Честно говоря, я давно собирался туда тебя назначить и искал, куда бы пристроить Степанова. А он, видишь как, самоликвидировался. С КВЧ было сложнее.
– При чем тут КВЧ?
– Ну, недавно мне пришлось закрыть труппу из-за Смородина, и…
– Неужели так важно считаться с его мнением? – перебила его я – этот вопрос давно занимал мои мысли. – С чего вдруг начальник стройки повинуется нижестоящему по званию?..
– Со Смородиным следует быть осторожным, – возразил Андрей, покачав головой. – Его уважают в партии, ему доверяют особисты. При желании он легко подмочит мне репутацию, и тогда меня отстранят. Я и без того не пользуюсь расположением наверху, свергнуть меня несложно. Достаточно написать кому надо, что я вызываю подозрения своим странным поведением и чересчур лоялен к врагам народа. Они у меня в штабе выступают, в городской больнице вольных лечат, на стройке командуют, спектакли ставят, деньги считают и на кухне заведуют. Нет, Нина, с такими, как Смородин, нужно быть начеку, и без надобности сердить их опасно. Так вот, бывший заведующий КВЧ, Гончаров, был протеже Смородина. Я ничего против не имел, пока Олег Валерьевич не закрыл неугодного ему театра. Мне известно, как дорог был наш театр заключенным и как они относились к пропитанной пропагандой программе КВЧ, поэтому я решил так: черт с ним, с театром, но Гончарова нужно двигать, а вместо него ставить Лебедеву. Она творческий человек, она сделает афишу повеселее. Гончаров теперь в штабе – вроде как на повышение пошел, Смородин доволен.
– Он одобрил кандидатуру Лебедевой? – засомневалась я. – Все-таки его протеже был вербованным.
– Ну, она не худшая претендентка. Главное, что Катя не по пятьдесят восьмой. А что бытовичка, это пусть.
– Зато я по пятьдесят восьмой. – Я сложила руки на груди.
– Помню, помню, – сказал он, подкинув угля в печь. – Ничего, я объясню ему свою позицию. Ты образованна, ты села не за воровство, ты не участвовала в январском бунте, и ты заслужила доверие за время работы судомойкой. Эти доводы должны на него подействовать.
Четыре крохотных довода против глыбы под названием «враг народа». У меня скребло на душе.