– Чем я могу помочь на складе? – спросила я с недоумением. – Степанов помогал начальникам воровать, он сам был в доле. Поваров, которые были свидетелями грабежей, запугали до смерти. Шахло и Свету предупредили, что если они распустят языки – больше никогда не выйдут на свободу и не увидят своих детей. Одна Ильинична не боится рот раскрыть, но ради нас она его все равно не раскрывает. Если я займу должность завскладом, на меня тоже надавят, я не смогу сопротивляться.
Он опустился рядом со мной и взял мою холодную руку в свою – горячую.
– Я и не говорил, что нужно сопротивляться, – ответил Юровский. – Пусть они делают что хотят. Твоя задача в другом. Просто наведи порядок в документах, следи за тем, кто приходит, сколько и чего берет, а потом передавай мне. Справишься?
– Справлюсь, наверное, – не особенно уверенно обронила я. Не отпуская моей руки, он ободряюще сжал ее. – Но у меня будет к тебе встречная просьба…
– Какая?
– Возьми судомойкой Наташу.
– Какую Наташу? – он стал судорожно перебирать в памяти завалы бесконечных имен, лиц и должностей.
– Рысакову. Ту, что заменяла меня, пока я болела.
Он согласился без раздумий, и я от переизбытка эмоций поцеловала его в тыльную сторону ладони. Какое-то время мы сидели молча, смотря на клубок переплетенных пальцев. Постучал Евдокимов; наши взгляды одновременно метнулись к часам. Близился ужин. Я представила, как мрачна, должно быть, сейчас Ильинична, как бранит она меня за задержку, однако перекошенное лицо старухи сменилось в воображении Наташиным – сбросившим все печали, счастливым, с искрящимися голубыми глазами.
Мне пришлось дожидаться, пока бригады доковыляют до базы, пока они поужинают, пока я сама почищу вылизанные до скрипа миски. О перестановках в нашем хоздворе пока были наслышаны только работницы кухни. Они жарко поздравляли меня и даже открыли по такому случаю припасенную бутылку спирта – придурки не хуже воров знали, где достать запрещенный товар, – чтобы отметить повышение по службе.
У захмелевших женщин развязались языки.
– Може, хоча б тепер на складах вывитрыться запах перегару, тютюну та поту! – брякнула Света. – И нияка сволота бильше не схопить мене за дупу, коли я зайду за продуктами!
– Насчет дупы не переживай, а по поводу остального ручаться не могу, – хихикнула я и выпила какую-то там по счету стопочку.
Жгучий напиток ошпарил горло. Внутри расцвело умиротворение.
Ильинична с ожесточением кусала губу. Она хмуро посматривала на свою до сих пор нетронутую кружку, будто никак не могла решиться на что-то.
– Заходи иногда, что ли, – сказала она мне и в следующий миг опрокинула в себя спирт заправским движением первого алкоголика деревни.
– Мы каждый день будем видеться, что ж ты меня словно на край света отправляешь, – ответила я.
Старуха смутилась и выдала звук, похожий то ли на смешок, то ли на «э-э-э-э».
Наконец я выскочила из кухни и побежала в свой барак – туда, где Наташа устало стягивала ватные брюки и взмокшую фуфайку, освобождала пышную грудь из затянутого бинта и откидывалась на подушку. Я села рядом и стала расчесывать ей волосы. Наташа будто бы не видела меня и не чувствовала прикосновений. Полная нетерпения, я нагнулась к ней и пересказала шепотом вести. Видимо, вымотанная Наташа внимала мне вполуха, поскольку реагировала она поразительно вяло. Заметив, что я притихла, она прокрутила в голове прозвучавшие слова. Лицо медленно вытягивалось, пока элементы пазла в мозгу скреплялись воедино.
– Я займу твое место? – пролепетала Наташа в изумлении.
Я кивнула. Округлив глаза, она таращилась на вагонки, на ходивших туда-сюда дневальных, на зэчек, протиравших мокрыми тряпками подмышки и спины. Долгие минуты она почти не шевелилась.
Соседки вскоре поняли, из-за чего сыр-бор. Словив на себе заискивавшие взоры, Наташа растерялась еще сильнее. Она напоминала женщину, которой рассказали о долгожданной беременности: не верила, переосмысливала новый статус и грезила, как изменится ее жизнь. Наташа то переставала дышать, то глубоко втягивала воздух, кривила рот в букву «о» и с шумом выдыхала. Мне было известно, что теплилось у нее в груди: «я выживу и освобожусь, я выживу и освобожусь…»
– Ходуля, какого туза ты трахаешь? – впечатлилась Тася моим карьерным взлетом.
Я разинула рот, чтобы как-нибудь оправдаться, но слова никак не шли с языка. Не дождавшись от меня вразумительного ответа, барак единогласно заключил, что – да, кого-то точно трахаю.
К нам присела Тоня. Она довольно уныло улыбнулась обеим, впрочем, постаралась выглядеть как можно радушнее. Журналистка мотала уже второй срок. В 1938 году ей дали 10 лет за ту злосчастную опечатку в газете; в 1948 году, спустя месяц после освобождения, к Тоне вновь заявились эмгэбэшники. Ей предстояло отсидеть еще 15. Чем Журналистка только не занималась: строила трассу Котлас – Воркута, кипятила белье, валила лес, трудилась в забое в шахте, работала помощницей санитара, меньше месяца даже просидела в канцелярии. Она пахала на самых разных стройках и по праву заслужила звание ветерана лагерей. Она была старой зэчкой.