– Я очень рада за тебя, Наташка, – поздравила Тоня.
Рысакова к тому времени ожила. Она рухнула к ней на грудь и крепко обняла, бессвязно повторяя «спасибо». На меня устремились те самые голубые глаза – яркие, счастливые, благодарные.
– Рыся, а Рыся! – крикнула Алина. – А ты будешь такой же жадной, как Ходуля?
– Я буду такой же честной, как Нина, – поправила Наташа.
– Понятно, – Алина многозначительно кивнула единомышленницам.
Я перехватила немигающий взгляд Эмигрантки. В последнее время Маша стала еще более подавленной несмотря на то, что мы предлагали ей всяческую помощь. Вот на прошлой неделе Тоня отмечала день рождения; купив в ларьке хлеб, банку шпрот и консервированные помидоры, она позвала на пир нескольких подруг. Безмолвным согласием мы оставили Маше самую большую порцию. Глотала Эмигрантка жадно, не жуя, и один раз в спешке с лязгом прикусила ложку.
– Маша, пищу нужно тщательно пережевывать, чтобы организм усвоил максимум полезных веществ, – строго пожурила ее Наташа. – Да, я понимаю, что ты голодная!
Доходяга наша и сама отоваривала заработанные деньги в магазине. Она не толстела, но и не худела, оставаясь в своей привычной средней форме.
– Ну что, Ань, время процедур? – поинтересовалась Наташа.
Грушевская озадачилась. Поразмыслив немного, она широко зевнула, не прикрыв рта рукой.
– Не-а, не хочу, – впервые отказалась жучка от приятной услуги.
Наташа так поразилась, что сначала положила ногу на другую, а потом переложила обратно.
– Как знаешь, – сказала она.
– Эмигрантка! – позвала Груша, вдруг что-то вспомнив. – Как там тебя… Машка!
Та крупно вздрогнула, как бессознательный пациент после разряда дефибриллятора. Белокурая голова повернулась к воровке.
– Д-да? – пискнула Маша, и каждая из нас почувствовала на себе, как у нее кровь застыла в жилах. Уголовницы без надобности не обращались.
– Ты ж у нас буржуйка, мля, – вовсе и не собиралась, оказывается, нападать Груша. – Умеешь танцевать яблочко?
По неведомым причинам все знакомые мне жучки приходили в восторг от яблочка. Они прямо-таки боготворили тех, кто мог выучить их знаменитому матросскому танцу. Вероятно, в Анином разумении дворяне тем и развлекались, что с утра до ночи отплясывали на балах под русскую частушку.
– Не умею, – ответила Маша и вжала голову в плечи – испугалась, что воровка накажет ее за некомпетентность.
– Ладно, хрен с тобой, – сжалилась Груша. – А романы тискать?
– Не знаю… – Маша неуверенно шмыгнула носом. – Какой роман-то?
– Да по барабану! Слышь, главное – чтобы были криминал и эротика.
– Надо подумать. – Воспитанная исключительно на классической литературе, Эмигрантка тем не менее стала усердно подыскивать в памяти какой-нибудь псевдодетектив с щедрой долей пошлятины.
– Думай-думай. Эт хорошо. – Груша отпихнула любовницу Лариску и поманила Машу: – Иди сюда. Будешь хлебушку?
Получить кровать вместо шконки на общих нарах заключенному было еще труднее, чем отдельную квартиру вместо комнаты в коммуналке – заурядному советскому гражданину. Улучшенные жилищные условия, как и лишний кусочек пищи, считались в режимной зоне королевской роскошью. Заслужить подобную привилегию могли одни придурки, да и тем не всегда везло.
В мужской зоне выделили несколько бараков для избранных. Вместо вагонок здесь стояли железные койки с мягкими матрасами, то есть счастливчикам не приходилось терпеть соседей сверху и сбоку; на электрических плитах придурки готовили пищу; внезапные шмоны, которые иногда устраивали в общих зонах, тут были исключены; да и выглядели тамошние помещения уютнее – с занавесками на окнах, личными тумбочками и настольными лампами. У женщин же имелся всего один «придурочный» барак.
Однако тем, кто жил в домах для избранных, удача всего-навсего сдержанно кивала. Настоящая ее улыбка – широкая, лучезарная, белозубая – доставалась лагерникам, которые спали там же, где и работали. В собственный «цех» переехали завпортновской Антон Хмельников, завбаней Вова Муравьев, библиотекарь Леня Бабочкин и многие работники санчасти. Прачки жили вместе; зал у них был один, зато большой. А на кухне никогда никто не спал, поскольку у нас было слишком мало места. Ильинична всегда бранилась, стоило ей только представить в своих скромных владениях чью-то раскладушку.
Продовольственный склад стал Степанову в буквальном смысле домом. Данила ночевал здесь, мылся, приводил сюда женщин и собутыльников. Тут же он работал, ел и курил махорку. Пожалуй, эта самая вседозволенность и привела в итоге к тому, что он расхлябался и запил среди бела дня. Теперь Данила рвал жилы на стройке. И занял шконку в общей зоне.
Позвякивая ключами, я брела на склад. Под ногами хлюпали вязкие лужицы из талого снега и грязи. С приходом мая тропинки размыло по всему лагпункту, кое-где провалиться можно было по колено. Но это ничего, станок пострадал гораздо серьезнее: сначала ледоход на Енисее завалил ледяными глыбами весь берег, потом разлившаяся река подтопила дома у линии воды, отчего люди были вынуждены искать временное пристанище у соседей.