– Законники в последнее время совсем отбились от рук, – ответил Андрей. – Толку от них ноль, только лишние проблемы. Часто отказывались от работы, пили, черти, как не в себя… Затерроризировали мне заключенных. Отбирали у всех подряд деньги и посылки. Угрожая смертью, заставляли переписывать на себя зачеты, отдавать премпайки. Из-за них строители ходили голодные, зашуганные, безынициативные. Зачем им стараться, если их выработку так или иначе припишут ворам?
– И что же?
– Мне это осточертело, – процедил он сквозь зубы. – Я списал зачеты обратно на бригады, которые их и заработали. Вот они и устроили расправу…
Обнаружив, что я переступаю с ноги на ногу – пол все-таки был холодный, – он подхватил меня на руки и понес к кровати. Мы устроились рядышком, прикрывшись одеялом.
– Они предупредили меня, конкретно меня: не лезь, не то всех перережем.
– Ты поступил правильно, – заверила его я. – Слышишь? Если бы ты пустил все на самотек, жертв было бы гораздо больше. Сколько бы умерло с голоду, сколько бы нашли с колотыми ранами!
– Я видел ее тело, Нина, – поднял он на меня убитые глаза. – Видел, что с ней сделал этот ублюдок, доказывая мне свою власть. Акманова так и не нашли, родители не могут схоронить его, попрощаться с ним. Я не могу себе простить их смерти. А что приходится терпеть этому бедному пацаненку в юбке…
– Отомсти Мяснику, – сказала я.
Ноздри Андрея раздувались, грудь ходила ходуном.
– Я передал Феде партию ножей. В ближайшее время на зоне будет опасно, Нина. Не выходи со склада, прошу тебя. Чтобы посеять панику, они убьют кого угодно. Не высовывайся, если нет необходимости.
Юровский вытащил из-за пазухи крупный нож и задумчиво повертел его в руках, не сводя глаз с тончайшего острия.
– Держи при себе круглые сутки, – велел он. – Днем – в одежде, ночью – под подушкой.
Потеряв дар речи, я вытаращилась на нож. Защитить себя от настырного мужчины, распускающего руки, – это несложно. Это я проходила. Но от умелого преступника, от садиста, который убивал много раз, – иное дело…
К горлу подступила тошнота.
– Если вдруг до этого дойдет… – голос Андрея надломился. – Не показывай, что у тебя есть оружие. Не пытайся запугать – вор просто выбьет нож у тебя из рук. Бей неожиданно и сильно, чтобы он ничего не успел понять. Целься в голые участки, лучше в шею или лицо. Если провернешь острие в ране – почти гарантированно вызовешь летальный исход.
Я побледнела от ужаса. Он поджал губы.
– Не бойся навредить ему, – непривычно жестко произнес Андрей. – Помни: либо он, либо ты. Третьего не дано.
Я кивнула, вернее, лихорадочно дернула головой.
Он протянул мне нож, и я неохотно взялась за рукоять. В мужской руке оружие казалось смертоносным, угрожающим, я же держала его неуверенно, с опаской, с незнанием. Как если бы опытный летчик посадил за штурвал самолета кого-нибудь из пассажиров.
Юровский явно переволновался. Он зачах, осунулся, зарылся в свои тревожные раздумья. Поэтому мне пришлось выдать ободряющую фразу, хотя звучала она бессмысленно и глупо:
– Я буду осторожна.
– Спасибо, – то ли за обещание, то ли за поддержку в целом поблагодарил Андрей.
Это началось следующим утром, прямо во время переклички. Пока заключенные ждали в строю, а Круглов, сжав свои бумаги, нервничал поодаль, Баланда, воинственно размахивая винтовкой, ходил вдоль колонны и нагло заглядывал лагерникам в глаза, как бы выискивая среди них несогласных, не признававших его преимущества.
Рукава его рубахи были задраны по локоть, открывая миру коллекцию темно-синих татуировок. Самая впечатляющая была наколота на правой руке. Голая девица с тяжелой, пышной грудью придерживала гриву роскошных волос; на шее у нее висел амулет в виде буквы «М». Я не разбиралась в тонкостях преступной росписи и не смогла расшифровать смысл сей наколки.
Федя превратился в пороховую бочку, которая вот-вот загорится – стоило лишь спровоцировать, подать ей огонек. Черты его лица заострились, мускулы перекатывались, готовые к моментальной атаке.
За главным сукой топтались его шестерки. Они скалились и ржали, как гиены, предвкушающие разделку добычи.
Баланда отошел от первого ряда и задрал голову.
– Сели-и-и! – скомандовал он во всю глотку. Властный крик пронесся по лагпункту, нырнул в лес, достиг верхушек деревьев.
Заключенные разом пали на землю. Он уже выучили, как это делать. Гулаговцев обязывали сидеть на заднице, согнув ноги в коленях – из такого положения труднее всего встать; если же какой смельчак рисковал подорваться, его легко обезвреживали. Больше двух тысяч человек замерли, увязнув в грязи. Нет, они не возмущались, даже не шушукались. Они беспрекословно обхватили руками колени и исподлобья наблюдали за происходящим. Главное правило лагеря – «не высовывайся» – сейчас действовало во всей своей красе.
Федя был доволен. Он подошел к столбу с прибитым куском рельса, и его гиены сразу считали сигнал «фас». Суки достали из карманов ножи и расставили ноги. Баланда не спешил. Он немного поразмыслил, поиграл бровями, а потом выкрикнул:
– Гаджа-а!