Грузовик и его конный эскорт въехали на территорию женской зоны вечером пятого дня. Полтавченко восседал в салоне с видом милиционера, который после нескольких лет следствия поймал серийного убийцу, наводившего ужас на всю область или, чего доброго, на весь Союз. В открытом кузове развалились уставшие солдаты и вымазанные грязью с носа до хвоста овчарки. Они окружили беглянок плотным кольцом. Заключенные мало походили на женщин – скорее, на злых ведьм…
Волосы космами спадали на их загорелые лбы. Кожа побагровела и набухла из-за россыпи укусов. Рубахи были пропитаны потом, порваны; меня передернуло от сочувствия: дыры в одежде открывали гнусу доступ к самым деликатным частям тела и позволяли безжалостно терзать их. Хуже других зэчек выглядела Лариса. Она вообще кое-как разлепляла заплывшие веки. Жучки всегда были остры на язык, но сейчас они молчали, они только чесались, чесались и чесались.
Ермаково вновь накрыл ливень. Дождевая стена смывала все на своем пути. Она избивала не высохшие после предыдущих осадков лужи, крыши серо-коричневых бараков, людей, бежавших по вязкой жиже в укрытия. Жучки задирали головы, подставляя воспаленные лица, и холодные капли успокаивали их зудевшие бугры.
Я стояла под крышей барака-столовой и смотрела, как беглянок спускали с грузовиков на землю. У Даши порвалась юбка, и всеобщему взору открылись ее трусы, впрочем, ни ей, ни мужчинам до тех трусов дела не было. Начальница лагеря Казакова отдавала одно поручение за другим, активно жестикулируя руками. Прибежали фельдшеры, подхватили жучек под локти и потащили их в больничные палаты.
Я сорвалась вон из-под козырька и побежала за территорию зоны, к избе полковника. Грязь под моими ногами плескалась, пачкала юбку. Сапоги скользили, как по размякшему маслу. Я взлетела на веранду и постучала. Андрей оказался дома.
– Что с ними случилось? Вы выяснили? – накинулась я на него без предисловий, убирая со лба мокрые волосы.
Юровский пропустил меня внутрь и стал разыскивать полотенце.
– Ну что же?! – воскликнула я.
– Выяснили, – сказал он, вздохнув.
– Не томи!
Он протянул мне полотенце. Я взяла и замерла с ним в руках.
– Они неплохо продумали побег, – начал рассказывать Юровский. Я жадно слушала, не пропуская ни единого слова. – Несколько месяцев назад завели переписку со старым приятелем Грушевской. Целую цепочку выстроили: нашли кого-то из бесконвойных, кто может передавать письма вольному человеку в Ермакове, а тот уже должен был перенаправлять другу этой Ани. В переписке условились, что друг встретит их в Игарке. Изучили по карте, в какую сторону идти. Назначили день. Всё рассчитали: и то, как слиняют от конвоиров, и то, что осадки смоют запах их следов, и то, что друга они будут ждать у кого-нибудь из бывших заключенных в Игарке. Слуцкой только не повезло – в час побега ее заперли в КВЧ, вот и пришлось расчищать себе путь… Они преодолели почти девяносто километров за пять дней и едва не достигли места встречи, где сели бы на судно до Красноярска. Нам дьявольски повезло, что мы схватили их в последний момент. Иначе полетели бы головы. Моя в первую очередь.
– Понятно. – Я от нетерпения подпрыгивала на месте. – Ну, а что же Маша? Василевская? Почему не вернулась? Где она?
В его глазах блеснули печаль и сочувствие.
– Она потерялась в тайге? Ее не нашли?
– Ее нашли, Нина.
– Она умерла? – то ли спросила, то ли сказала я. Андрей кивнул. – Что произошло? От голода? Маша жаловалась постоянно…
– Ее убили, – ошарашил он меня.
– Убили! – воскликнула я. – Вохровцы открыли огонь? Напал хищник?
Он мотал головой, не встречаясь со мной взглядом. Остался лишь один возможный вариант.
– Жучки? Они убили Машу? – задрожала я. – Почему?
– Они ее зарезали и съели.
Я застыла. Слова «Машу» и «съели» не укладывались в моем мозгу, не крепились одно к другому. Наверное, Андрей шутит или я его неправильно понимаю?
– До чего же надо было дойти, чтобы съесть свою?!
– Она никогда не была им своей, – поправил меня Андрей. – Нина, я знаю, как тяжело принять такие вести и насколько эта ситуация кажется тебе абсурдной, но то, что случилось с Василевской, – в лагерях сценарий весьма обыденный, несмотря на свою жестокость. У женщин не было оружия, чтобы охотиться, и они не умеют ловить рыбу. Бежали, по сути, с голыми руками. Они осознавали, что им не выжить в тайге без еды. Поэтому они заранее задобрили подходящего человека, вошли к нему в доверие, а потом забрали с собой на убой. Таких, как Василевская, называют барашками или коровами… Даже если бы резать на мясо ее не пришлось, жучки все равно убили бы ее – она была лишней, на нее поддельных документов не готовилось и билет не покупался.